Глава сорок третья: Барби

Я просыпаюсь не от будильника (после приезда в Калифорнию, я его просто выключила) и не от солнечного света, который настойчиво пробивается сквозь щели в жалюзи.

Я просыпаюсь от тишины. От того, что рядом со мной, на его половине этой огромной, как аэродром, кровати — пусто. Холодно. И это ощущение пустоты моментально выдергивает меня из сладкой, тягучей неги, в которой я пребывала, кажется, всю ночь.

Сердце делает испуганный кульбит. Вадим ушел? Опять?

Я резко сажусь, одеяло сползает, обнажая мое голое тело. В комнате прохладно.

Переворачиваюсь на другой бок, утыкаясь носом в его подушку, пытаясь вдохнуть его запах, удержать его в себе. Пахнет им. И мной. И нашими вчерашним ленивыми обнимашками перед сном. Это немного успокаивает.

Я переворачиваюсь на другой бок, подтягиваю под себя подушку Вадима, зарываюсь в нее носом, вдыхаю, пытаясь снова поймать ускользающий сладкий сон. Кручу в памяти весь вчерашний вечер — мы еще какое-то время посидели все вчетвером, потом Шутовы ушли укладывать детей спать, а мы с Вадимом просидели на пляже еще примерно час. Даже ни о чем особо не разговаривали — просто он сидел на песке, а я потихоньку перебралась к нему, прижалась спиной к груди и наслаждалась тем, как по-особенному вкусно стал звучать прибой. Потом мы вернулись в дом, вместе сходили в душ, но там просто мыли друг друга, смеялись и строили смешные прически из волос — в основном, конечно, это было мое почти сто процентное издевательство над ним.

А потом упали в кровать… и тоже просто лежали в обнимку, и я даже не знаю, кто в итоге вырубился первым.

У нас уже два дня не было секса. Мне странно и страшно об этом думать. Потому что… разе не для этого он взял меня с собой? Чтобы я «делала» ему настроение и правильный эмоциональный фон для красивого американского отпуска мечты? Но раздраженным или заскучавшим мое Грёбаное Величество точно не выглядит. Он как будто наоборот… мягче? Мне хочется верить, что его случайные касания, поглаживания меня во сне, если я вздрагиваю от кошмаров — это все-таки реальность, а не мелочи, которые раздувает мое влюбленное воображение.

Я переворачиваюсь еще раз, закрываю глаза в надежде вырвать еще хотя бы полчаса сна, и в это время дверь комнаты открывается.

В проеме появляется Вадим.

И у меня перехватывает дыхание так резко, что я едва успеваю подтянуть ко рту одеяло и неуклюже замаскировать стон. Воздух застревает где-то в легких, и я просто лежу и пялюсь на него, как последняя идиотка, притворяясь спящей.

Он явно с пробежки. На нем только короткие спортивные шорты, носки и кроссовки. Сверху — ничего. Его тело — загоревшее, здоровущее, адски мощное, сейчас выглядит еще более совершенным. Он мокрый от пота, каждая мышца, каждый рельефный кубик на животе — как будто высечены из камня. За пояс шорт небрежно заткнуто маленькое полотенце, на голове — бейсболка, поверх которой надеты наушники. В руке — бутылка с водой. Вадим на секунду замирает, тяжело дыша, его грудь вздымается в такт дыханию, и я даже отсюда слышу, как вкусно от него пахнет океаном, солью и первобытной, животной энергией.

Он такой красивый, мамочки.

Не просто красивый.

Он, блядь, как обложка какого-то очень дорогого глянцевого журнала. Как ожившая порно-фантазия.

Авдеев замечает, что я смотрю. Я это чувствую. Но он не подает виду. Спокойно стягивает с головы наушники, бейсболку, бросает их на кресло. Проводит рукой по мокрым волосам. Подходит к кровати. А я зачем-то замираю, боясь даже вдохнуть.

— Долго еще будешь притворяться, Барби? — Его голос — хриплый, низкий, немножко рваный, немножко — игривый.

Я медленно открываю глаза.

— А ты долго собираешься расхаживать по дому в таком… непотребном виде? — ворчу, заворачиваясь в одеяло как в кокон, хотя на самом деле мне хочется сбросить его полностью, сорвать с этого мужика его шорты и…

Вадим усмехается. Садится на край кровати, и она немного прогибается под его весом.

— Прости, коза, — наклоняется, мажет губами по моим губа. Они у него соленые и теплые, приятно жесткие. — Не хотел тебя будить. Но ты так мило сопела, что не удержался.

— Я не сопела, — фыркаю я, хотя прекрасно знаю, что сопела. И, возможно, даже пускала слюни на эти дорогущее наволочки. Ну или на его плечо. — И вообще, не помню, чтобы разрешала тебе бегать топлес за пределами нашей спальни. А вдруг бы тебя увидела няня?

— Няня? — Он изгибает бровь, и в его глазах пляшут черти. — Ей лет пятьдесят, Крис.

— Бабка-ягодка опять!

— Может, еще и к Шутову меня приревнуешь, коза? — уже откровенно насмехается он.

— Ты просто невыносим, Авдеев: вместо того, чтобы сказать «конечно, женщина, сделаю как ты хочешь» — начинаются какие-то беспонтовые бла-бла-бла… — Я отворачиваюсь, пряча улыбку.

Мне нравится. Чертовски нравится вот так с ним болтать. Легко. Просто.

Без напряжения, без игр, без масок. Без страха сказать что-то не то.

Когда не нужно каждую фразу поворачивать в плоскость секса, потому что мы с ним — только про это. Но когда так, как сейчас — кажется, что нет, не только.

Вадим ложится рядом, прямо поверх одеяла. Притягивает меня к себе, обнимает прямо так — как не сопротивляющийся ворчащий кокон. Даже сквозь тонкое одеяло его тело горячее и влажное, а сердце уверенно бьется мне в спину.

— Как тебе вчерашний вечер, Крис? — Колючий подбородок упирается мне в макушку.

— Нормально, — отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал как можно более ровно. Хотя на самом деле, это был, наверное, лучший вечер в моей жизни из тех, что мы провели не_вдвоем.

— Просто «нормально»? — Он усмехается и у меня мурашки россыпью от дыхания мне в макушку. — Мне показалось, тебе понравилось.

— Вилла со своей бухтой, Тай, вряд ли может не понравиться хотя бы одному живому существу на планете.

— Значит, дом тебе понравился? — его голос становится серьезнее.

Я замираю. К чему эти вопросы?

— Здесь… хорошо, — говорю после заминки. — Тихо. Спокойно. И океан.

— Хм-м-м, — задумчиво тянет Вадим, молчит несколько секунд, а потом продолжает: — Я подумал — может, ты приедешь сюда как-нибудь? На пару недель. Одна. Без меня. Отдохнешь. Осмотришься. Переделаешь что-то как тебе хочется. С дизайнером или с двумя, как захочешь. Здесь немного пустовато, согласись.

Я медленно перестаю дышать.

Перевариваю услышанное, мысленно одергиваясь, когда тянет повторить, чтобы убедиться, что у меня не случится приступ галлюцинаций.

Он предлагает мне… что? Заняться его домом? Вдохнуть в него жизнь? Стать его… хозяйкой?

Секундную вспышку радости моментально гасит холодная и липкая паника.

Я не могу, господи.

Нет. Нет. Нет.

Это слишком. Слишком… по-настоящему.

Я не готова. Я не могу. У меня нет на это права.

Я же просто… обманщица.

Я не могу просто так взять и сделать вид, что у нас с ним гнездование, блядь! Заказывать мебель, менять цвет стен и покупать дизайнерские полки, пока в моем телефоне существует «Марина-ноготочки».

Почему-то становится дико смешно от мысли, что если вдруг он возьмет меня замуж, это никогда не будет настоящим браком — потому что я не Кристина Барр.

Я — Кристина Таранова!

— Тай, я… — Пытаюсь что-то сказать, но слова застревают в горле. Сажусь, мягко, но настойчиво выкручиваюсь из его рук и дергаю плечом в том месте, где до сих пор ощущается отпечаток его тепла. Пытаюсь свести все к шутке, выпаливаю я, первое, что приходит в голову, хотя голос звучит чужим, натянутым: — У меня работа и очень строгий начальник! Он меня в отпуск не отпустит! Особенно на две недели.

Я вижу, как меняется его лицо. В синих глазах гаснет это тепло, уступая место знакомой, чуть насмешливой иронии. Он все понял, потому что давно считывает, как сто раз перелистанную книгу. Понял, что я испугалась. Что я сбежала.

Вадим поднимается с кровати. Медленно, но как хищник, который дал своей жертве ложную надежду на то, что она может еще какое-то время безболезненно подергаться на свободе.

— Начальник у тебя, Барби, действительно мудак, — растягивает слова тем самым, Авдеевским фирменным тоном — немного контролирующим, чуть насмешливым. — И, боюсь, его самодурство на работе — не самое страшное, что тебе светит.

Я нервно облизываю губы. Пальцы слабеют, а проклятое покрывало внезапно становится слишком скользким и буквально сползает вниз по груди.

Синий взгляд ползет вниз от моих губ — по шее, груди, животу.

Вынуждает колени разъехаться.

— Потому что он собирается так тебя выебать, что ты еще неделю ходить нормально не сможешь.

И прежде, чем я успеваю что-либо ответить, он просто подхватывает меня на руки, перекидывает через плечо, как мешок с картошкой, и тащит в душ.

— Авдеев, ты охуел?! — кричу я, колотя его кулаками по широкой, мускулистой спине. — Верни меня в кровать, немедленно!

Но он только смеется. Этим своим низким, гортанным, сводящим с ума смехом.

— Сначала душ, Барби, — говорит он, толкая дверь ванной. — И наказание. Очень долгое. И очень приятное. Для меня.

— Эгоист херов, — делаю вид, что ворчу, хотя понимаю, что уже попала.

Окончательно. Бесповоротно.

— Не самая лучшая тактика выпрашивания оргазма, — прищелкивает языком, и буквально взрывается издевательским смехом, когда я обрушиваю на его спину новую порцию ударов.

Из душа мы выходим примерно через полчаса, а может и позже.

Ну как выходим — Вадим выносит меня на руках, в состоянии заёбаной тряпочки. И в данном случае «заёбаной» — это комплимент его какой-то просто звериной неутомимости. Не знаю, шутил он или нет, когда говорил, что выколачивает из меня те обидные слова сомнения в его потенции, но, если бы у меня была возможность вернуться в прошлое, в тот ужин, я бы дала себе подзатыльник за секунду до того, как ляпну эту глупость.

Я лежу на простынях — голая, мокрая, с растрепанными мокрыми волосами и наблюдаю за тем, как он натягивает шорты. И футболку — на этом факте я почему-то с облегчением выдыхаю. Не знаю, откуда это дурное собственничество — после вчерашнего вечера в компании Шутовых, у меня ноль сомнений в том, что между ним и Лори ничего нет. Но, возможно, когда-то было — я стараюсь пока не думать об этом. Но мне нравится, что Вадим не будет расхаживать топлес перед другими женскими глазами. Даже если одни из них принадлежат бесконечно влюбленной в другого мужика женщине, а другие — пятидесятилетней няне.

— Вставай, лентяйка, — Авдеев тянет меня за пятку, не давая мне снова закуклиться в одеяло. — Завтракать пора.

— Не хочу, — хватаюсь за подушку, но Вадим тащит меня вместе с ней, переворачивает на спину, рывком ставит на ноги, напяливая свою футболку как на маленькую.

Мне так приятно, что приходится закусить губу, чтобы не стонать. И глаза закрыть — чтобы не разреветься от чего-то сладкого в груди. Это просто эндорфины, конечно. И дофамин, и окситоцин, да. Он же меня только что выебал как дурной дважды за полчаса — конечно, мой организм поймал гормональный кайф, тут вообще без вариантов.

На языке крутится «Предложи мне снова сюда приехать…», но я молчу.

Это слишком близко, Кристина. Не заигрывайся.

Хотя, кого я предупреждаю? Зачем, если поздно уже со всех сторон?

Мы спускаемся на кухню, и я чувствую себя до неприличия домашней в его футболке, которая мне, как обычно, примерно по размеру платья.

Вадим сразу занимает место у плиты. Босиком, шортах, которые минуту назад выглядели приличными, а сейчас как-то слишком бесстыдно обтягивают его идеальную задницу. Он что-то колдует со сковородкой, и по кухне разносится умопомрачительный аромат жареного бекона и чего-то еще, сладковато-пряного.

— Эй, Барби, — говорит, не оборачиваясь, — может, перестанешь прожигать дыру в моей спине и поможешь? Хотя бы сделаешь вид, что умеешь держать в руках нож.

— Боюсь, если я возьму в руки нож, то первым делом проверю на прочность твою задницу, — фыркаю я, забираясь на высокий барный стул. У нас уже сложилась маленькая традиция — он готовит, я — пялюсь. Идеально. — И просто для протокола — я пялюсь на твою задницу. Подумываю запустить в нее зубы.

— Какие мы сегодня кровожадные. — Он отходит от плиты, достает сок из холодильника, наливает в стакан и протягивает мне. Упирается ладонями в столешницу, немного нависая сверху, пока я таращусь на его вздувшиеся мускулы.

— Просто у меня хороший аппетит, Авдеев, — язвительно отвечаю я, делаю глоток и провожу языком по губам. Проклятый мужик — он же пять минут назад меня трахнул, а мне опять… надо. — И не рассчитывай приобщить меня к готовке — у меня отличный вид из зрительного зала.

Он качает головой, отворачивается, но я все равно замечаю его улыбку в отражении стеклянной дверцы шкафа.

Я сажусь поудобнее, подпираю щеку рукой и смотрю, как уверенно он двигается на этой огромной, супермодной, супер-технологичной кухне. Как напрягаются мышцы на его спине, когда он тянется за специями. Как сосредоточенно хмурит брови, когда переворачивает на сковородке омлет. Почему-то отмечаю, что на баночки можно было бы повесить стикеры в цвет. Что не хватает полки с горшочками микрозелени, и еще — красивой деревянной подставки под вина.

Я мотаю головой, выталкиваю эти идиотские мечты «хозяюшки». Если бы Авдеев не сказал об этом утром — мне бы такое даже в голову не пришло. А теперь как будто только и думаю, как бы тут все доделать, допилить, разбавить отличный дизайн каплей милого хаоса и уюта.

Это не про вас, Кристина.

Я беру стакан, отворачиваюсь к панорамной стеклянной двери прямо на пляж.

На песке, под утренним, еще не жарким солнцем, расстелен коврик для йоги. И на нем — Шутов. Я сначала даже не узнаю его. Без этой его обычной, чуть насмешливой улыбки, без этой ауры всемогущества, он выглядит… иначе. Сосредоточенный. Сильный. Каждый мускул на его теле — как струна. Он делает растяжку, потом переходит к прессу. Движения плавные, отточенные. Рядом, на большом пледе под пляжным зонтом, возятся близняшки. Они смешно пытаются уползти в разные стороны. Шутов, не прерывая упражнений, смеясь, одной рукой ловит сначала одну, потом другую, возвращая их на место. Что-то говорит — мелкие заливаются смехом. Снова делает подход — и снова перетаскивает их на плед.

Картинка — как из рекламного ролика про идеальную семейную жизнь. Идеальный отец с идеальными детьми на фоне идеального калифорнийского пейзажа.

Вспоминаю, как ловлю Вадима за телефонными разговорами с дочерью.

Он каждый день звонит ей по видеосвязи — даже если ради этого приходится вставать посреди ночи, чтобы «сгладить» разницу во времени. Я всегда старалась уйти, исчезнуть, чтобы не мешать и не вторгаться в их личное пространство. Не хочу запачкать своим присутствием хотя бы эту часть его жизни.

Он скучает по ней. Это всего неделя (у нас вылет из Калифорнии завтра вечером), но я остро чувствую, что в отличие от меня, у которой для чувства счастья есть абсолютно все необходимое, ему остро не хватает дочери.

— Нравится вид, Барби? — голос Вадима звучит как-то слишком близко, и через секунду он вырастает передо мной как стена, заграждая собой не только вид на пляже, но и весь остальной мир.

Пальцы подхватывают мой подбородок, задирают голову, тянут, вынуждают смотреть ему в глаза. Чуть жестче, чем обычно. Или мне только кажется? В синем взгляде — мой личная пронзительная пытка, брови немного сведены к переносицы.

Ты… ревнуешь?

Я прикусываю щеку изнутри, чтобы не ляпнуть глупость, которая превратит меня в посмешище.

Но в попытках сконцентрироваться и держать под замком одну тему — пропускаю момент, когда на свободу, через рот, пробивается другая.

— Просто подумала, что, если бы не я, ты бы, наверное, тоже привез сюда дочь. — Сглатываю. Пытаюсь заткнуться, но не получается. Ни черта не получается. Мне как будто нужен этот акт показательного самобичевания. — Наверное, тоже бы сейчас играл с ней на пляже, да?

Если бы с тобой была подходящая серьезная, зрелая женщина, готовая взять на себя роль матери. Если бы она была без грязного вонючего шлейфа дочурки человека, которого ты убил. Если бы она не танцевала голой перед пьяными мужиками. Если бы…

На лице Вадима проскальзывает неясная тень. Всего на мгновение. Но я все равно замечаю, даже если не могу расшифровать.

— Вообще-то, Барби, я планирую приехать сюда через пару месяцев. С вами обеими.

У меня перехватывает дыхание.

Он собирается познакомить меня с дочерью? А как же «мы про просто, удобно и хороший секс»?

— Это проблема? — Вадим снова безошибочно улавливает вибрации моего настроения. — Я не буду торопить, если не готова.

— Зачем, Тай? — шепчу я.

«Через пару месяцев меня просто уже не будет в твоей жизни», — отвечаю про себя.

— Затем, Крис, — он наклоняется, его губы почти касаются моих, — что я просто вот так хочу. Достаточный аргумент?

К моему огромному облегчению, отвечать мне не приходится, потому что на кухню заходит Лори. Сонная, взъерошенная, тоже в мужской футболке. Мы обмениваемся понимающими многозначительными взглядами.

— Боже, я ненавижу джетлаг, — ворчит она, направляясь к кофемашине. — Доброе утро, люди без внутренних часов — я за вас рада, но не от всего сердца, имейте ввиду. Мне нужна доза двойного эспрессо, а то я умру прямо этом идеально чистом полу.

— Доброе утро, — улыбаюсь я, благодарная за то, что она, пусть и не нарочно, прервала наш с Авдеевым слишком откровенный разговор.

— О, а у вас тут уже завтрак, — Лори с любопытством поглядывает, как Вадим возвращается к плите и начинает раскладывать омлет в четыре тарелки. — Блин, вкусно пахнет. А мы с Шутовым на завтра умеем готовить только доставку. И еще на обед… И иногда на ужин. Ну и еще ресторан у нас тоже неплохо получается.

Она говорит это с такой легкостью, как будто жить вот так — без киношных завтраков и блинчиков — абсолютно нормально. И на секунду мысль о том, что Авдееву нужна более степенная и хозяйственная женщина, и правда начинает казаться смешной. А чем я хуже?

Лори забирает свой кофе, желает нам приятного аппетита и уходит на террасу, к мужу. Я слышу, как она смеется, когда он ловит ее одной рукой и говорит что-то на ухо. Как к этому заразному смеху моментально подключаются их близняшки. И даже мне, через стекло, хочется улыбнуться.

Мне нравится, что они здесь, правда. Я точно больше не буду загоняться по поводу «той самой Лоли», потому что теперь для этого нет никакого повода. Но с другой стороны — смотреть на чужое счастье больнее с каждой минутой. Это как будто смотреть кино про будущее, которого у нас с Вадимом никогда не будет.

И как раз в этот момент у Вадима звонит телефон. Он бросает короткий взгляд на экран. Я успеваю заметить фамилию — снова Дёмин.

Меня накрывает паника. Холодная, липкая, мгновенно парализующая до кончиков пальцев. Хочется встать и уйти. Не слушать. Не знать. Сделать вид, что меня здесь нет. Но вместо этого зачем-то продолжаю сидеть, вцепившись пальцами в край столешницы, и чувствую себя мышью в мышеловке.

«Просто восьми этот чертов телефон и уйди!» — посылаю ему мысленный сигнал, но вместо этого Вадим просто прикладывает телефон к уху.

— Я… я, пожалуй, тоже сварю себе кофе, — выпаливаю я, спрыгивая со стула.

Иду к кофемашине. Намеренно громко открываю отсек для зерен, с шумом засыпаю их, потом нажимаю кнопку помола. Машина ревет, как раненый зверь, заполняя кухню шумом и ароматом свежемолотого кофе. Я делаю это специально. Чтобы создать «громкий фон». Чтобы заставить Вадима уйти, не дать мне ни единого шанса услышать что-то важное.

Ненавижу себя.

Потому что не смогу его предать, но все равно допускаю мысль, что… может быть… если сказать Гельдману что-то совершенно безопасное, но правдоподобное, он решит, что я и правда тупая курица и просто от меня отстанет? И тогда я смогу протянуть рядом с Вадимом еще хотя бы какое-то время?

А откуда ты знаешь, что важное, а что — чушь? Какая утечка никак ему не навредит, а какая — разрушит все, ради чего он так упорно пашет?

Вадим на мгновение морщится — замечаю краем глаза. Подходит сзади, трется носом мне в макушку.

— Я быстро, — говорит тихо, и отходит к панорамному окну.

Я стою спиной, смотрю на работающую кофемашину, и все равно слышу обрывки фраз: «…нет, мы не можем сейчас менять условия…», «…он давит, я знаю…», «…нет, это исключено, пусть ищет другие варианты…».

Каждое слово — как удар молотка по моим нервам.

Только не говори ничего важного, Тай, умоляю, умоляю…

Незаметно даже для себя, скрещиваю пальцы, прижимаю их к груди.

Мне так страшно, что хочется просто исчезнуть. Превратиться в пар от этого горячего, ароматного кофе. Раствориться к хуям, растаять как фальшивая снегурочка.

Хочется никогда больше вспоминать ни о Гельдмане, ни о Дёмине, ни о том, что я — не та, за кого себя выдаю.

Но я не могу.

Потому что я в ловушке.

Кофемашина заканчивает свой ритуал с жалобным шипением, и я наливаю себе в чашку обжигающе горячий напиток. Шум прекращается, и тишина в огромной кухне становится почти оглушительной. Я чувствую спиной его взгляд, но не поворачиваюсь. Просто стою, обхватив чашку ладонями, и смотрю на лениво плывущий пар. Мне нужно что-то сказать. Любую херню. Что-то, что разрушит эту вязкую, напряженную тишину, в которой эхом отдаются обрывки его разговора: «не можем менять условия… он давит… ищет другие варианты…»

Все в порядке — я не услышала ничего такого. Это просто слова, никакой конкретики, кто на кого давит и какие условия нельзя менять — я понятия не имею. Я могу пересказать их Гельдману, прикинуться шлангом и сказать, что очень старалась, но было только это.

— Кофе будешь? — спрашиваю, так и не обернувшись. Голос звучит на удивление ровно.

Слышу — спиной — что он отрицательно качает головой, садится за стойку и принимается за омлет.

Я делаю глоток. Горько. Или это просто у меня во рту такой вкус от страха?

В этот момент на кухню, как спасительный круг, вплывает Лори. Она уже переоделась в легкие шорты и простую белую майку, под которой нет лифчика, и ее небольшая, но идеальной формы грудь выглядит до одури соблазнительно даже через ткань. Волосы собраны в небрежный пучок, на лице ни грамма косметики, но она все равно светится. Как будто изнутри.

Я на секунду завидую ей так отчаянно, что хочется попросить никогда больше не улыбаться — потому что их счастье слишком сильно подсвечивает мои собственные дурацкие иллюзии, что в нашей с Вадимом истории тоже существует такая концовка.

— Какие планы на вечер? — Она зыркает на одну из тарелок и прямо пальцами хватает с нее ломтик омлета. Отправляет в рот и жует с наслаждением.

— Судя по твоему виду — ты спрашиваешь для «галочки», — говорит Вадим.

Я кое-как поворачиваюсь к нему лицом, но все равно держу дистанцию. Нелогично, но все равно боюсь, что если подойду слишком близко, то он каким-то образом услышит мои мысли и сразу все про меня поймет. И все рухнет.

— Предлагаю сходить потанцевать. Все вместе.

Она говорит это так легко и непринужденно, как будто предлагает съесть по мороженому. А у меня от одной мысли о том, чтобы выйти в свет, снова оказаться в толпе, начинает подташнивать.

— Я… — начинаю, пытаясь придумать хоть какую-то отмазку. — У меня нет ничего подходящего. Я не брала с собой платья.

И это, блядь, правда. В моей маленькой дорожной сумке только джинсы, пара футболок и толстовка. Я не готовилась к вечеринкам. Я готовилась… я не знаю, к чему я готовилась. К войне, наверное. А на войне не носят коктейльные платья.

Лори смотрит на меня, потом на Вадима, потом снова на меня. И улыбается. Той самой своей обезоруживающей улыбкой, от которой хочется немедленно ей во всем признаться.

— Вообще не проблема, — подмигивает как будто мы с ней сообщницы. — Отличный, кстати, повод. Шутов мне как раз обещал безлимитный шопинг, а то у меня как раз закончились все приличные платья. Авдеев, ты не против?

Вадим, который все это время молча наблюдал за нами, усмехается.

— Потанцевать? Ты прикалываешься?

— Не будь занудой! — Она становится рядом, берет меня под руку. — Я забираю Кристину с собой.

Он переводит взгляд на меня, прищуривается.

— Крис? — приподнимает бровь с немым вопросом.

Я хочу возразить. Сказать, что не хочу никуда ехать. Что хочу просто забиться в угол и не отсвечивать.

— Девочкам нужно держаться месте, — тычет меня плечом, а потом кивает на Вадима и на все еще занимающегося своей йогой на пляже Шутова: — А этих двух оставим на хозяйстве. Пусть побудут в роли заботливых папочек. Им полезно.

Я сдаюсь. Потому что спорить с ней — все равно, что пытаться остановить ураган.

— Хорошо, — киваю, чувствуя себя так, будто добровольно иду на эшафот. — Только… дай мне полчаса. Привести себя в порядок.

Я быстро принимаю душ, сушу волосы, наношу только легкий слой солнцезащитного крема на лицо. Надеваю вчерашние джинсы и новую белую футболку. Смотрю на себя в зеркало. Выгляжу… отлично. Но внутри все скручено в тугой узел, и он как будто с каждым часом закручивается все больнее.

Я спускаюсь вниз, и на мгновение замираю на последней ступеньке.

В огромной, залитой солнцем гостиной, на большом мягком ковре, сидят они. Вадим и Шутов. И между ними — две маленькие белобрысые девчонки. Одна, та, что с глазами Шутова, пытается запихнуть в рот какой-то кубик, и Дима, смеясь, осторожно забирает у нее игрушку, что-то ей говорит, и она заливается смехом. Вторая, зеленоглазая, ползает по Вадиму, как по огромной, теплой и безопасной горе. Она тянет его за футболку, пытается вскарабкаться выше, и он, подхватив ее одной рукой, легко усаживает себе на колени. И я вижу его лицо. Такое, какого не видела никогда раньше. Какое-то… немного как будто беззащитное?

Я представляю, как он вот так же держал на руках свою дочь. Как учил ходить. Как радовался первому «папа». Как он сейчас носит ее на плечах. Страшно балует, конечно же. Наверное, дает ей завязывать свои волосы смешными резинками. Наверное, даже сам плетет ей косички — нелепые, но очень старательно. Он все делает… правильно.

Я пытаюсь выковырять из памяти свое детство.

Но почему-то вспоминаю только свой день рождения, пони, наряженного единорогом и громкий звук пощечины. Он за секунду заставляет вспыхнуть кожу и прижаться к ней прохладной ладонью, хотя это просто… дурацкая фантазия?

Приступ тошноты заставляет потрясти головой и избавиться от неприятного наваждения.

Но легче не становится, потому что освободившуюся на секунду голову тут же забивает карусель картинок — я, Вадим, дети, пляж. Я не вижу их четко, но они кажутся такими теплыми и яркими, что начинают слишком сильно подсвечивать мою внутреннюю грязь.

Реальность обрушивается на меня, как ледяной душ.

Какой, к черту, ребенок, Крис? Какая, на хуй, семья? Ты же обманщица. Самозванка. Ты врешь ему каждый день, каждую минуту. Ты связана с Гельдманом. Ты водишь за нос Дэна, его лучшего друга.

Если Вадим узнает… он меня не просто убьет. Он сотрет меня в порошок. Размажет. И будет прав.

Паника, которую я так старательно глушила все это утро, возвращается. С новой силой. Мне не хватает воздуха. Сердце колотится где-то в горле. Я должна бежать. Прямо сейчас. Пока не поздно. Пока он не увидел в моих глазах эту правду. Эту грязь.

Я резко разворачиваюсь и почти бегом вылетаю из дома. Я не знаю, куда я бегу. Просто — подальше. От него. От этой идиллической картинки. От этих мыслей, которые разрывают меня на части.

Слышу за спиной удивленный голос Лори: «Крис, ты куда?». Но остановиться просто не могу.

Выбегаю на подъездную дорожку. Красный, хищный, сверкающий на солнце «Феррари» бросается в глаза как молния. Еще одна игрушка из его мира. Такая же, как и я.

Прыгаю на водительское сиденье, прямо через верх, как в фильмах про американских школьниц. Внутри пахнет дорогой кожей. Я цепляюсь в руль, утыкаюсь лбом в его холодную, гладкую поверхность. Дышу. Пытаюсь дышать.

Дверь со стороны пассажира открывается, Лори легко усаживается на пассажирское сиденье.

Она не спрашивает, что случилось, хотя я почти уверена — что-то явно чувствует. Но деликатно не лезет с расспросами. Просто садится рядом, захлопывает дверь.

Я делаю глубокий вдох, пытаюсь успокоиться и только потом поднимаю голову. Смотрю на нее. В ее зеленых глазах — понимание. И ни капли осуждения.

— Тебе идет эта тачка, Крис, — продолжает она, ее голос звучит как-то по-особенному мягко. — Если Авдеев тебя в ней увидит — завтра у тебя будет такая же.

Я громко — слишком громко, потому что от нервов — смеюсь.

Кабриолет.

Розовый.

Ну-да, ну-да.

Я вспоминаю этот пункт плана первым в своем списке обязательных «дивидендов», которые Авдеев должен был выдать мне за все годы страдания. Как я буквально визуализировала момент, когда получаю свое, убираюсь к черту на рога, а потом просто звоню и вываливаю ему всю правду, наслаждаясь триумфом, пока он собирает по огрызкам свою драгоценную, благополучно мной обезображенную, репутацию.

Господи, а можно отмотать время назад?

Не хотеть дурацкие тачки, не хотеть отомстить, не возвращаться домой, не встречать его…

Быть счастливой дурой.

— Ты забыла, Барби.

Голос Вадима появляется в моем пространстве так неожиданно, что я резко дергаю головой и морщусь от хруста шейных позвонков. Он стоит рядом, загораживая солнце. Я прищуриваюсь, чтобы рассмотреть, но он просто присаживается, кладет руки на дверцу, протягивает знакомый мне бесконечный черный «пластик» и мой телефон.

— Мне не нужно… — говорю с противным шелестом в голосе.

Ты же меня не любишь, зачем мне все остальное? Чтобы… что?

— Вы же вроде на шопинг собрались. — Он как нарочно — еще больше смягчается в ответ на мое упрямство. — Я все еще жду, когда ты меня разоришь, коза.

— Я сдаюсь.

— А я — нет.

Он наклоняется в салон, бросает все это в лоток между сиденьями.

Потом — назад, но успевает мазнуть меня щетиной по щеке.

И я моментально таю.

Протягиваю руку, цепляюсь за его футболку на груди, тяну обратно.

Не целую даже — просто прижимаюсь губами к его губам.

Шумно дышу носом.

Сама не знаю, чего жду, но когда он отвечает мне несильным чмоком», понимаю, что ждала как раз этого.

— Будь осторожной за рулем, ладно? — пристегивает, как маленькую.

— Буду ползти как улитка, — обещаю.

Когда он возвращается в дом — я тупо пялюсь на его задницу, на секунду забыв о том, что рядом сидит Лори. Оглядываюсь, когда слышу ее несильное покашливание. Оборачиваюсь, почему-то боясь застукать ее в моменте, когда она тоже на него пялится, но Лори смотрит перед собой, и тихо напевает под нос строчки известного хита:

— Everything I do, I do it for you[9]…

— У нас просто секс, — зачем-то бросаю в противовес.

Она охотно кивает, часто-часто, с издевательской ухмылочкой, и продолжает петь.

А я после того, как завожу мотор, подпеваю.

Но не тихо, а во все горло и силу легких.