Глава десятая: Барби

Я ненавижу двадцать шестое декабря, потому что это — суббота.

Потому что вчера на мое сообщение Авдеев ответил только поздно вечером, коротким и формальным: «И вас с Рождеством, Кристина». Без намека на продолжение. Не оставил ни одной зацепки, не протянул мне соломинку для продолжения разговора. Хотя я сделала первый шаг, а я себе такое никогда не позволяю, потому что не люблю. Потому что не нуждаюсь ни в каких «соломинках», потому что мне пишут десятки — десятками. С предложениями всего и сразу.

У Виктории я побыла еще тридцать минут, потом сослалась на то, что мне сегодня нужно быть в другом месте, пожелала ей хорошего Рождества и с улыбкой сказала, что благодарна ей за все. Кажется, в тот момент ее перекосило так, что это не удалось скрыть даже бесконечному ботоксу у нее под кожей. Могу поспорить, она себе весь мозг сломала, пытаясь понять, была это правда, ирония, осознание взрослой девочки или скрытая угроза.

Но весь этот маленький и заслуженный триумф перечеркнул проклятый Авдеев.

Поэтому я ненавижу субботу и еще больше — следующее за ней воскресенье. У меня даже по рабочему вопросу нет повода ему написать!

Чтобы не сходить с ума, прямо с утра спускаюсь в спортзал — он прямо на первом этаже в моем ЖК, модный, стильный, черный и с правильным жестким светом для идеальных фото.

Выкладываюсь здесь на всю.

Ловлю бесконечные мужские взгляды, когда рву в приседе пятидесятикилограммовую штангу. Но мне вообще по фигу — я от злости даже веса ее почти не чувствую до десятого повторения.

Убиваюсь полтора часа, делаю ноги так, что из зала выползаю буквально затраханная — на полусогнутых. Этой усталости хватает примерно на пару часов.

Я дала себе обещание не накручивать себя и не смотреть сторисы Дэна.

Но смотрю, потому что меня жутко бомбит: любой другой мужик после той фотки в шубе уже бы окучивал меня как золотой прииск, но Авдеев тупо морозится. Этому должна быть логическое объяснение, и мне оно кажется очевидным — просто сейчас в его поле зрения появилась другая добыча. Ни разу не лучше меня, просто — более легкодоступная. И я шарюсь по сторисам Дэна в мазохистском стремлении найти доказательства своей правоты.

Рождество он праздновал в каком-то модном клубе — с музыками, шампанским, полуголыми тёлками в блестящих платьях, бенгальскими огнями и прочими атрибутами модных тусовок. Через его руки прошло столько бабских тел, что я даже считать не пыталась. Иногда их было сразу две, иногда было настолько очевидно, что за кадром они по очереди будут ему отсасывать, что я чуть не блеванула, вспоминая, что меня он тоже целовал.

Но Авдеева в кадре не было нигде.

Возможно, потому что он и правда не любит светить лицом (это очень очевидно считывается по его образу жизни в целом, которой я за эти два года изучила довольно неплохо). Возможно, потому что уже и так неплохо развлекался. С одной? С двумя?

Когда концентрация таких мыслей достигает пика, я собираюсь, гуглю ближайший зал для pole dance и шурую туда.

Может показаться странным, что после шестнадцати месяцев «блестящей карьеры» стриптизерши, меня не тошнит от одной мысли снова потереться об стальной шест. Но правда в том, что я занималась пилоном с шестнадцати лет, исключительно в контексте разновидности спортивной гимнастики. И дополнительно — спортивными танцами. Я всегда обожала физическую активность, любила давать своим мышцам новую нагрузку, давать голове новые эмоции и покорять очередную маленькую вершину. Правда, когда первый раз пришла в клуб в поисках работы, оказалось, что никто не ждет от меня виртуозных гамбитов в стиле Деми Мур в «Стриптизе» или шоу а ля «Шоугёлз». Десятка движений хватало за глаза, но я была гибкой, красивой и с лучшей фигурой на свете. Моя наставница — Триша — любила говорить, что меня будут забрасывать деньгами даже если я просто подержусь голая за шест.

В зале, куда я прихожу, работает несколько классов, но я арендую зал для индивидуальных занятий.

Переодеваюсь в шорты и топ, надеваю высокие теплые гетры.

Растягиваюсь. Включаю музыку через колонку.

Закрываю глаза, позволяю мышцам плавно перетекать под кожей, когда делаю маленький стрэтчинг с парой любимых упражнений из йоги.

А потом взбираюсь на пилон.

И отпускаю все внутреннее напряжение, воображая себя циркачкой под куполом, делая такие акробатические номера, от которых — я точно знаю — дух захватывает.

Мне нравится брать контроль над своим телом.

Нравится выходить за рамки того, что обычным людям не под силу.

И быть просто собой.

Через полчаса я вымотана буквально как тряпка.

Тело мокрое и горячее от напряжения.

В зеркале топ провокационно промок под грудью, живот напряжен.

Я делаю пару селфи, на одном из которых показываю язык.

Открываю нашу переписку с Авдеевым и уже даже успеваю прикрепить самый удачный кадр, но, секунду подумав, удаляю.

Вместо этого заставляю себя еще разок переступить через принципы и пишу ему совершенно ни к чему не обязывающее: «Как послепразднечное похмелье?»

И снова взбираюсь на пилон, обещая себе, что не слезу оттуда еще десять минут, даже ради того, чтобы прочитать Авдеевское сообщение, если вдруг случится чудо и он ответит.

Но чудо случается, причем на этот раз буквально почти сразу.

Я слышу характерный сигнал. Поджимаю губы, чтобы не улыбаться слишком очевидно довольно. Взбираюсь выше, делаю захват левой ногой, свешиваюсь вниз, прокручивая себя широкой дугой.

Еще одно «динь».

И еще.

Я триумфально завожу руки в волосы, смеюсь.

Уже не делаю ничего такого, просто взъерошиваю пучок с растрепанными кудрями и воображаю, как подержу его в игноре… ну, допустим, до вечера. Пока болтаюсь на стальном шесте, эта мысль кажется мне абсолютно идеальной и легко реализуемой. Но когда спрыгиваю на пол и беру телефон, чтобы выключить музыку, палец сам тянется проверить, что мне написал этот самовлюбленный мудак. Держусь. Не читаю, хотя на иконке сообщений светится очень вдохновляющая меня цифра «3» в ответ на один мой невинный вопрос.

Вытираю себя полотенцем, переодеваюсь.

Подсушиваю волосы феном, изредка воображая из себя звезду на сцене и подпевая в «сопло» какой-то на ходу выдуманный мотив.

Мне вообще не интересно, что он там написал.

Ни капельки.

Меня вполне устраивает один три в мою пользу!

По пути домой захожу в круассанную, беру себе один большой зерновой круассан с курицей-терияки, овощами и моцареллой, домашний бульон и кофе. И у какой-то милой бабулечки возле станции метро покупаю страшный маленький кактус. Я такая хозяйка, что забрать этого доходягу в тепло и поливать его раз в пару недель — это мой максимальный уровень заботы.

Дома ставлю кактус на подоконник в кухне, бросаю на пол покрывало и пару подушек, раскладываю еду прямо там и, прикинув, что прошло достаточно времени, открываю сообщения, одновременно вгрызаясь в еще теплый и очень хрустящий круассан.

Хентай: На будущее: не пью, не курю, других вредных привычек нет.

Хентай: В остальном послепраздник норм.

И фото в третьем сообщении.

Я щелкаю по экрану и замираю с куском круассана во рту.

На снимке — сноубордист, зависший в воздухе. Он поймал доску рукой, тело напряжено, снег мелькает в кадре фоновым росчерком. Высота? Запредельная.

Чистая мощь. Идеальный кадр.

Я рассматриваю фото пару минут точно.

Из-за маски, шлема и очков лица не видно вообще.

Я знаю, что Авдеев точно не из тех мужиков, которые стали бы понтоваться чужими фотографиями — это просто смешно. Но все равно пишу: «Да ладно, блин, это не ты!»

Реакции нет. Только «прочитано» — и тишина.

Я не зацикливаюсь. Почти.

Доедаю свой обед, принимаю душ.

Рассматриваю долбаное экстремально красивое фото.

Бросаю вещи в стирку.

Снова смотрю на фотку. Она заряжена хотеть срочно заниматься с ним сексом.

А потом «прилетает» сообщение.

Без текста.

Только видео.

Я с любопытством нажимаю «проиграть», и за секунду до того, как картинка оживает, почему-то знаю, что мне это не понравится.

Точнее, понравится слишком сильно.

Экран оживает. Камера дрона плавно летит над трассой, выхватывает фигуру в черной экипировке. Движения на пределе контроля. Он будто плывет по снегу — быстро, плавно, легко, закладывая дуги так, что за ним остается идеальная резаная линия. Я не разбираюсь в этом, но вижу, насколько уверенно он двигается.

Поворот, еще один, снег разлетается пудрой, солнце бликует на защитных очках.

Я не могу оторваться, не могу даже моргнуть.

А потом он резко сходит с трассы.

Дрон чуть взмывает вверх, показывая обрыв. Сноубордист не тормозит. Он летит в пропасть и в последнюю секунду делает четкий, идеально выверенный переворот.

Куртка на секунду задирается, обнажает полоску обнаженной кожи на животе.

Раз. Два. Приземление.

Я понимаю, что не могу дышать. В груди тихо… тихо…

А потом — взрыв, и сердце буквально тараном в ребра как дурное.

Пальцы судорожно стискивают телефон.

Видео не останавливается.

Фигура замедляется, останавливается у края. Рука тянется к застежке шлема, резким движением он снимает его, следом — балаклаву.

Его лицо.

Подсвеченное солнцем, разгоряченное. Влажные ресницы склеились длинными иголками, волосы прилипли ко лбу. Авдеев не улыбается, он смеется — широко, искренне, с бешеным блеском в глазах. Они сейчас какие-то абсолютно нереально синие, ярче неба у него над головой.

— Ну что, Барби? — ерошит волосы. — Точно не я?

Дыхание сбитое.

Как после секса.

Господи, помоги, и мое собственное — такое же, сорванное, как будто я заразилась его адреналином.

Я смотрю на экран и не знаю, что ответить. Что написать?

Горло пересыхает. Набираю одно слово, стираю. Другое — снова удаляю.

Снова смотрю видео и в тот момент, когда взгляд фиксируется на его улыбке — как последняя трусиха бросаю телефон на диван. Сжимаю пальцы в замок.

Черт, нет.

Нет, Крис, нет!

Внутри меня все сбоит.

Глубокий вдох. Медленный выдох.

Не помогает. Ни черта не помогает.

Я только что совсем неосознанно захотела принадлежать этому мужчине. Вдруг, ни с того ни с сего. Как будто что-то внутри меня сломалось, перепаялось, переключилось.

Настроилось.

На него.

На этого проклятого мудака!

Я никогда не позволяла себе думать о том, чтобы добровольно отдать кому-то власть над собой. Это опасно. Это делает слабой. Это, черт подери, рано или поздно тебя уничтожит!

Я не буду принадлежать никому. Тем более — проклятому Авдееву.

Телефон начинает звонить. Я подкрадываюсь, вижу имя «Хентай» на экране и прикусываю большой палец.

Слишком долго смотрю на экран, замирая.

Сердце глухо стучит в ушах, пальцы подрагивают.

Я могу просто не брать трубку.

Могу смахнуть вызов и вернуть контроль.

Но что я делаю на самом деле?

Прикладываю телефон к уху.

— Ты долго, Барби, — говорит Авдеев сразу, без приветствия. Его голос чуть ниже, чем обычно, и это неправильное «ты» скользит по моим абсолютно наэлектризованным нервам. — Теряла сознание?

— Очень самоуверенно. — Отлично, спасибо, боженька, мой голос звучит спокойно и с легкой иронией. Но пальцы на вытянутой вперед руке продолжают предательски дрожать. — Никогда не понимала адреналинщиков.

— Это так по-взрослому — обесценивать чужие увлечения, — цокает языком Авдеев.

— А, так ты за отзывом звонишь?! — подчеркнуто вздыхаю и всплескиваю руками. — Нужна рецензия? «Авдеев катается как боженька»? Поздравляю, вот тебе твой трофей. В рамку повесишь?

— Забавно.

— Что вас так забавляет, Вадим Александрович?

— Так, фигня. — И уже расслабленно, разоблачающе, ведет: — У тебя голос дрожит, Барби. Губы покусываешь?

— Я не… — Взгляд ловит собственное отражение в хромированной дверце холодильника. А, черт!

Авдеев снова громко смеется.

Меня его проклятый заразительный бессовестный смех превращает в ванильную мороженку.

— Просто на минуту показалось, что ты разобьешь голову и мои планы на блестящий карьерный рост накроются медным тазом, — говорю, как мне кажется, логичную причину, почему мой голос может звучать нервно.

— Озвучишь каким образом в твоей карьере участвует моя голова?

— Собираюсь иметь тебе мозг, пока ты не сделаешь меня финансовым директором! — Это звучит так абсурдно, что сама же и фыркаю.

— Отличный план, Барби. Главное не забыть, кто именно из нас двоих — чертовски самоуверенный.

Я слышу, как он прикрывает динамик рукой и говорит кому-то: «Еще минуту».

И мне почему-то хочется подержать его больше, чем эту минуту.

— Ну и как поживает очередь из желающих женских тел взять пару уроков сальто на доске с переворотом в постель? — А, черт. Я прикрываю глаза и до боли прикусываю язык, наказывая себя за болтливость.

— М-м-м-м? — довольно задумчиво тянет он. — Ты о чем, Кристина?

Телефон гаснет.

Я пару секунд оторопело смотрю на экран, с опозданием понимая, что Авдеев перезванивает по видео вызову. Когда отвечаю, он немного щурится в кадр, а потом отводит камеру телефона на вытянутой руке, крутится, показывая практически пустой снежный склон, где кроме него в десятке метров еще пара человек и ни один из них на женщину точно не похож. Зато я практически уверена, что в одной из фигур узнала Дэна — он с лыжами и палками.

Блин, я на всякий случай перекладываю палец на красный кругляш «отбоя», чтобы успеть сбросить, если он вдруг подойдет слишком близко.

— Видишь где-то очередь? — спрашивает, слегка вздернув свою чертову бровь.

Мимика у него — поехать можно.

Я вдруг соображаю, что после душа на мне простая футболка и шорты, а он там в горах в крутой снаряге, как будто олимпийский чемпион.

— Ты подвисаешь, Барби, — подразнивает Авдеев.

— Ты всем вот так без спроса звонишь, когда вздумается? — Да я лучше еще раз себя за язык укушу, чем признаю, что меня прет от его наглости. Мужик захотел — мужик сделал. Даже если жизнь его приучила, что в природе не существует женщин, способных отказать всемогущему Авдееву.

— Ты ушла от ответа, Кристина. Беспокоишься о чем-то?

— Мне вообще все равно, сколько грядок вы будете окучивать вашими выдающимися финансовыми возможностями.

— А звучит как будто ты просто не знаешь, как спросить напрямую. — Разворачивает телефон так, чтобы солнце отразилось от снежной шапки на горе у него за спиной. Оранжевое пятно подсвечивает его колючую щеку.

— Спросить что? Боже, вы мой начальник, Вадим Александрович. Единственное, что меня волнует — чтобы ваши блестящие мозги не стали украшением какого-нибудь валуна.

На этот раз я абсолютно четко слышу крик Дэна на заднем фоне: «Харэ пиздеть, Авдеев!»

Он на секунду прикрывает глаза, потом подмигивает мне в экран.

— Хорошо, Барби, я…

— Ты там не скучаешь, — перебиваю и заканчиваю за него как можно небрежнее.

— Нет, не скучаю, — и не думает меня разубеждать.

«Прошлая ночь была веселой, да?» — мысленно выплевываю в него бездонную порцию яда.

— Ну вот видишь, значит… — пытаюсь фыркнуть.

— Но трахать никого не буду. — Авдеев говорит это с такой же обезоруживающей откровенностью на лице, с которой смотрел на меня сразу после пролета на доске.

Я спотыкаюсь на десятке непроизнесенных слов.

Он сказал это слишком прямо. Слишком спокойно.

Не двусмысленно, не завуалировано. Просто. Как констатацию факта.

И по выражению его лица я абсолютно ясно осознаю, что он заслуженно наслаждается моими абсолютно выразительно покрасневшими щеками.

— Я… я не спрашивала! — Пытаюсь хмуриться, но ни черта, вообще, не получается.

— Но тебе стало легче. — Он делает паузу, дает мне это осознать. — Мне пора, Барби.

— Ага, — я изо всех сил стараюсь скрыть внезапное разочарование. В смысле «пора»? Мне мало! — Постарайтесь ничего себе не сломать, Вадим Александрович.

Он просто кивает и первым заканчивает разговор.