Глава 19

Гена Лурдин по прозвищу Кульбит, главный юрист Пахомовской империи, был лысоват, тонок в кости и имел репутацию солидного человека. Дорогой костюм с белоснежной сорочкой, очки в золотой оправе и галстук с портфелем не только подчеркивали интеллигентность Кульбита, но и делали его похожим на выпускника Гарварда или Оксфорда в пятом колене. Внешность эта, как и природная интеллигентность, была обманчива, а прозвище Кульбит — верным. Долгое время Кульбит занимался разными видами спорта, в школе — спортивной гимнастикой. Имел всякие спортивные награды и чудовищную растяжку. Потом серьезно занимался боксом. И маленьким тонким кулачком выбивал зубы противнику и крошил переносицы ударом ноги. Но и в законодательстве Гена оказался силен. Не было ситуации, из которой бы Гена не вышел сухим из воды, не было ни одной финансовой операции, после проведения которой государство еще не осталось бы Гене что-то должно. Платить налоги в бюджет Гена вообще считал зазорным делом. Сейчас он выбивал кредиты под постройку нового бизнес — центра. Дело оказалось новым в их городе и сулило хорошие прибыли. Нормальных офисных зданий в центре с лифтами, стоянкой и фонтаном, — раз-два и обчелся.

Вариантов получения кредита на несколько миллиардов имелось два: один — с хорошими процентами и непомерным откатом, другой — с нормальными процентами, но вместо отката человек хотел долю в прибыли. Гена знал, как поступить, и уже выбрал вариант номер один, рассудив, что по-любому какой бы ни запросили откат, он все равно меньше доли в прибыли. Но оставалась такая вещь, как субординация, и ею осторожный Гена пренебречь не мог. Кроме кредита, еще назрел деликатный вопрос, касающийся лично Гены Лурдина. И если этот вопрос будет решен к всеобщему удовольствию, то Гена войдет в семью, на правах младшего, но войдет. И дело тут было не в понятии семьи дона Корлеоне, а в обычном общечеловеческом понимании. И дело это имело определенное имя, фамилию и даже отчество. И называлось оно— Лина Агапова. Младшая сестрица Золотой королевы, как почему-то все звали Лилию. Лина и Гена встретились в тот печальный момент, когда глава императорского дома Виктор Николаевич Пахомов вез на малую историческую родину тело убиенного друга. Когда Золотая королева в чаду своего горя ничего не замечала, кроме своих детей. Они увидели друг друга и словно вцепились мертвой хваткой. Лина Агапова к тому времени сходила замуж в восемнадцать годков, развелась благополучно с мужем через пару — тройку лет и теперь пребывала в томлении и поисках принца на белом коне и в золотой короне. Но все томления и поиски происходили под строгим присмотром родни, хлебнувшей с ее разводом не один литр дерьма. Но в ту пору шла подготовка к похоронам, и Лина оказалась предоставлена сама себе. Вот тут и подвернулся Гена Лурдин, сраженный Лининой красотой сразу и наповал. Потом, когда прошли похороны, и старшая дочь отбыла в Москву, по месту прописки, утешать стало некого, и маменька, Раиса Петровна, обратила взор на Лину, свое излюбленное чадо. Но было поздно, Лина уже втрескалась в Кульбита со всего размаху не прошедшего к двадцати пяти годам юношеского максимализма и видела себя только его женой. Жила она, правда, пока одна, строила Гену как школьника, не соглашалась жить вместе до свадьбы и назло ему работала в какой-то конторе секретарем. Раиса Петровна постоянно сравнивала Кульбита со старшим зятем, покоящимся теперь на городском кладбище. И по всему выходило, что Иштван лучше, умнее, смелее, а как уж любил ее дочку! При этом всегда поджимались губы, и с глаз смахивалась несуществующая слеза. Переубедить ее не получалось. Но Гена включал обаяние на полную катушку, дарил тещеньке цветочки к празднику и иногда покупал билеты на всякую классическую муру, куда Лина таскалась с матерью. Босс, Виктор Николаевич Пахомов, был в курсе всей этой любовной истории, но лишь посмеивался и называл Гену будущим родственником. На него-то Кульбит и возлагал все надежды, хотя прекрасно понимал, что сейчас Пахому просто не до него.

Звонок мобильника отвлек от раздумий, тем более что на экране высветилась три веселых буквы— ВНП. Гена собрался духоми стал докладывать шефу про кредиты.

— Бери первый вариант, — ответил Пахомов, внимательно выслушав, — второй нам совсем не подходит. За лохов, что ли, держат?

Гена словно увидел, как искривились губы шефа в смачном плевке, там, в Мюнхене.

Пахомов пребывал в плохом настроении и хотел уже попрощаться, но Гена опередил его:

— Виктор Николаевич, у меня к вам еще разговор есть, личный. Можно?

— Выкладывай, опять с Линой поругался, а? — буркнул Пахомов, давая понять, что ему сейчас совсем не до жениханий своего зама.

— Не совсем… Тут такое дело… Даже не знаю, с чего начать… — замямлил Кульбит.

— С начала и начинай… — потерял терпение Пахом. — Что там еще случилось?

— В общем, Раиса Петровна… У нее с головой проблема.

— У нее всегда с головой проблема, не обращай внимания, — хохотнул Пахом, голос его потеплел. — Одна большая проблема. Нашел, о чем обеспокоиться…

— Вы не поняли, мы вчера с Линой ее навещали. Так ей всюду мерещится какой — то ее ученик. На базаре, в магазине, около школы…

— Ну и что? — перебил Пахомов. — У Раисы много учеников. Она все свои выпуски помнит. Память просто адская.

— Да, я это знаю, но Лина говорит, что именно этот давно помер. А она ей отвечает, что обознаться не могла, да и парень отозвался на Вову…

— Чего, — насторожился Пахом, — какого еще Вову?! А ну-ка, подробней рассказывай.

— В общем, так, Гена, история нехорошая, — устало подвел итоги Пахомов, выслушав сбивчивый рассказ Кульбита. — Сейчас же вывози к себе свою ангелицу и Раису Петровну. Чтоб никто по улицам не шарился, даже с охраной. Пусть дома у тебя сидят и двери никому не открывают. Сам ты тоже ничего не предпринимай, не геройствуй, никого не ищи. Иначе он тебя переиграет…

— Кто он? — не понял Гена.

— Вот этот самый Вова, мы с тобой о нем говорим… Занимайся только этим делом. Пока забудь про кредиты. Это важнее. А я прилечу первым же рейсом.

— Ждем, Виктор Николаевич! — радостно отрапортовал Кульбит.

— Ты меня с размахом встречай, с цветами, оркестром и ковровой дорожкой, Гена, — дал последнее указание Пахомов и отключился.

Теперь оставалось обсудить ситуацию с Лилькой и поставить в известность жену.

Перед самым отъездом на работу Иван заскочил в кабинет за документами, над которыми корпел весь вчерашний вечер, и оторопел. Весь пол оказался усеян бумагами, а угол стола из карельской березы искорежен острыми зубами. Банзай. Бессараб, чертыхаясь, начал собирать с пола разбросанные листы. Он злился на себя, что забыл закрыть дверь кабинета, злился на шкодливую псину, забежавшую в дом и радостно носившуюся по его кабинету. Время поджимало. Иван торопливо осмотрел измятые страницы. Придется на работе разобрать, а некоторые даже восстановить после визы Банзая. Среди бумаг промелькнул осколок стекла, а рядом нашлась разбитая рамка. Бессараб быстро пошарил ладонью по устилавшим пол смятым листам, и выудил разорванный на части договор с поставщиком и обрывки пожеванной фотографии. Иван взял в руки то, что осталось от снимка, и горестно вздохнул, даже не пытаясь скрыть охватившего его отчаяния.

«Ну почему из всей макулатуры, валявшейся на письменном столе, его собака выбрала именно фотографию Лили, выпрошенную у Юли Говоровой с таким трудом!»

Иван собрал растерзанную Банзаем деревянную рамку. Наверное, дубовый багет пришелся псу по душе.

«Крокодил какой — то! Лучше б пуделя завел!» — в сердцах подумал Иван и решил при первой возможности взять зубастика на охоту. Он отложил в сторону покореженные собачьими зубами обрывки Лилькиной фотографии. Выкинуть рука не поднялась, хотя и так понятно, что восстановить снимок не удастся. Но на работе на письменном столе в такой же рамке из мореного дуба стоит еще одна фотка. Та даже больше нравилась Ивану. Лиля, улыбаясь, обнимает Свету и Мишутку. Редкий кадр. Самому Ивану так и не удалось увидеть воочию улыбку любимой. Но еще не все потеряно, хотя семейство Цагертов он так и не нашел. И Пахомов как в воду канул. Все телефоны, записанные у Ивана, молчали. А Кафтанов сообщил, что ни Лиля с детьми, ни Пахом Россию не покидали.

Бессараб приехал в офис и, зайдя в кабинет, первым делом бросил пристальный взгляд на рамку, вот уже пару недель красовавшуюся у него на столе.

«Слава богу, на месте! — выдохнул Иван, словно его собака объявила охоту на Лилькины фотографии и пробралась в офис. — Какая чушь! Конечно, фотография на месте, где же ей еще быть, если в его кабинет, кроме самого хозяина, могут войти только его секретари».

Иван повесил пиджак в шкаф и быстро прошел к столу, решив сразу же отправить Леночку в фотоателье сделать копию снимка. Он потянулся через весь стол, намереваясь аккуратно достать изображение любимой, и обомлел. Из знакомой рамки мореного дуба вместо коротко стриженой блондинки, обнимающей детей, на него смотрело мультяшное чудовище, пытающееся догнать орех.

На крик Бессараба из приемной примчалась Леночка и застыла в недоумении.

— Что это?! Что это такое?! — орал Иван, а красная как рак секретарша лепетала слова оправдания.

— Что случилось? — в кабинет заглянула дура Самойлова. Видать, только пришла на работу. В руках матерчатая сумка, с которой впору ходить побираться. Ненавистная секретарша смело прошла мимо Леночки и взяла рамку, брошенную Иваном на стол для переговоров.

— Я вас спрашиваю, что это?! — снова зашелся криком Бессараб.

— Это? — спокойно переспросила Самойлова. — Белка Скрат из «Ледникового периода». Не знала, что вы такой поклонник мультипликации.

— Кто входил ко мне в кабинет? — закричал Бессараб.

Леночка пыталась что-то сказать, но с перепугу не могла вымолвить ни слова.

— Кроме вас, мы с Леной заходим. Второй ключ от вашего кабинета храним в сейфе. Ни я, ни Лена не ставили вам на стол эту фотографию, — тихо и уверенно заявила Самойлова и сделала вывод: — Значит, ее поставили вы сами!

— Вы… — У Ивана перехватило в горле от возмущения. — Что вы несете?

— Ничего, — вскинулась Самойлова, по лицу прошлась блудливая ухмылка. — Но, я думаю, учредители задумаются, когда узнают, что вы ставите на рабочий стол фотки мультяшных героев, а потом об этом забываете.

Самойлова развернулась и гордо зашагала к выходу. Вслед за ней полетела проклятая рамка. Леночка завизжала от страха.

— Потише, Иван Григорьевич, — предупредила несносная секретарша. — Мы с Леной никому не скажем. А на шум могут сбежаться другие сотрудники. Придется объяснять. Пойдут сплетни, начнутся насмешки.

Иван почувствовал себя идиотом. Он посмотрел на свежую вмятину, оставленную в стене врезавшимся углом рамки, перевел взгляд на испуганную и бледную Леночку. И затем воззрился на Самойлову, застывшую в дверном проеме.

«Дура дурой, но она права!» — пронеслось в голове у Ивана. Он сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. Потом посмотрел на своих секретарей и велел надтреснутым голосом:

— Терентьева ко мне!

Трехэтажный особняк в Штарнберге, пригороде Мюнхена, словно сошел с картинки или литографии девятнадцатого века. Из окон с замысловатыми переплетами открывался вид на озеро и замок. Двор с ландшафтным дизайном, раскиданные по газонам амфоры и кувшины с цветами. Красота, тишина и дождь за окном.

Лиля, уложив Мишку спать, вышла в библиотеку, просторную комнату с деревянным резным потолком и белыми диванами. Огромные шкафы от пола до потолка ломились от книг, сплошь на немецком языке.

— Осталось от прошлых хозяев. Дед умер, а наследники не захотели даже книги забрать. Я собирался избавиться от этой ерунды, — по приезде рассказывал ей Витька. — Но Алиска не позволила. Говорит, тут много ценного.

Лиля подошла к полкам, задумчиво погладила корешки книг. Гёте, Гейне — издания начала двадцатого века. Похоже, Алиса права. Много редких экземпляров. Рука сама потянулась к красивому глянцевому альбому. Оказалось — «Музеи Германии». То, что нужно! Лиля вытащила толстую книгу и уселась в глубокое кресло, намереваясь просто полистать страницы и посмотреть на картины. Но взгляд зацепился за вводную статью, и она углубилась в чтение. Спасибо Раисе Петровне за хорошее знание языка.

В дверь просунулась голова дочери.

— Мам, я тебя по всему дому ищу! — возмутилась Света.

— Что случилось? — напряглась Лилия.

— Поговорить хочу! — Взгляд взрослого ребенка стал упрямым и немножко враждебным.

— Давай. — Лиля отложила книгу на массивную дубовую полку, проходящую за диванами и креслами.

Света умостилась рядом и спросила чуть слышно:

— Этот Бессараб… он мой отец, да?

Лиля аж поперхнулась от неожиданности. Потом взяла себя в руки. Этому разговору суждено когда-нибудь случиться. И не ей выбирать время.

— Биологический, Света, — пробурчала она. Будь б ее воля, ни за что бы не вдавалась в подробности.

— Я это уже поняла, — негодующе фыркнула дочь. — Когда ты с ним ругалась перед отъездом. Хорошо, что ты вышла замуж за папу! — Светка обняла мать и, уткнувшись в материнское плечо, разрыдалась. — Я видела там фотографию девочки, очень похожей на меня. Она умерла! А вы с папой меня спасли.

Светка снова зашлась в рыданиях.

— Перестань, пожалуйста! — ласково попросила Лиля и погладила по голове. — Светунька, этот человек не имеет к нам никакого отношения.

— Он хочет жениться на тебе! — выкрикнула Света, отпрянув. В каждом слове Лиле слышалось осуждение.

— Хочет или только думает, что хочет… Какая разница, доченька? Главное, что мне этот человек совсем не нужен. Невозможно начать с чистого листа после подлости и предательства. У меня нет ни обиды, ни злости. Очень хорошо, что так все получилось. И если бы можно было вернуться в прошлое на машине времени, я бы сделала все, чтобы предотвратить гибель нашего отца, но никогда бы не стала поворачивать события вспять, чтобы выйти замуж за Ивана.

— Да? — недоверчиво спросила дочка. — А ты меня любишь так же, как Мишку? Я тебе Бессараба не напоминаю?

Лиля воззрилась на дочку в полном недоумении. Странно, что такая глупость могла ей вообще прийти в голову!

Она притянула Светку к себе и прошептала на ухо:

— Никогда, слышишь, никогда даже думать так не смей! — Договорить она не смогла, слезы потекли сами собой, хоть Лиля и пыталась сдержаться.

В библиотеку заглянул Витька, суровый и насупленный. В черной майке — алкоголичке и широких спортивных штанах.

— Чего вы тут ревете на пару? — удивился он, в два прыжка оказавшись рядом. — Мало вам, что за окном льет как из ведра?

Лиля вытерла слезы. Пришлось объяснять.

— Ну ты даешь, спиногрыз! — Пахомов присел на корточки рядом с ними. — Откуда такие идеи? Если б тебя не любили, ни Лилька, ни Иштван, фиг бы кто тебя повез лечить по заграницам. Запомни раз и навсегда. У тебя одна мать. — Пахомов ткнул пальцем в бывшую одноклассницу. — И два отца. Это Иштван и я. Мы с ним кучу бабла потратили, чтобы тебя на ноги поставить. Он, конечно, больше в разы, но и я хорошо добавил. Жизнь тебе подарили, как бы это пафосно ни звучало. Никто ничего от тебя не просит взамен. Ты — наша! Поэтому о Бессарабе я даже слышать не хочу. Сама посуди, если здоровый мужик за пятнадцать лет ни разу не поинтересовался, как живет его любимая женщина, не пришел, чтобы хоть одним глазком посмотреть на нее и ребенка, то и говорить о его великой любви не стоит. Поступки человека определяют больше, чем слова. Подлость и равнодушие перечеркнут миллионы красивых фразочек и заверений. Смотри всегда на поступки, детка. А слова… Это мусор… Пустое!

Пахомов потянулся и мгновенно сгреб в объятия Лильку и Светку.

— Ишь, что придумала, кукла! — проворчал в сердцах он. Потом, отвернувшись к окну, проморгался от слез, стоявших в глазах, откашлялся, избавляясь от кома в горле, и пробурчал, серьезно глядя на Лилю:

— Мне бы пошептаться с тобой, родная.