Глава 21. Сказка на ночь от директора

Первым чувством Василисы при пробуждении было удивление: почему не зазвонил будильник на телефоне? Потом опасение: не опоздала ли она на работу? В окно был виден ясный день!

У кровати басовито заурчали. Василиса отвернулась от окна и узрела гигантского котика, слопавшего вчера пяток ее сосисок.

– Разве ты вчера не ушел? – наморщила лоб Василиса. – Или я дверь на ночь не закрыла? Ой, а что я вечером делала-то?! Последнее, что помню – в лес собиралась, пакет искала, а потом – провал в воспоминаниях.

«Новое проявление болезни?! – забеспокоилась Василиса. – Очень неудобное проявление, как же мне с людьми общаться и работать, если я по полдня забывать буду?! Тут и пилюли Игнатова знакомца не помогут – только стационарное лечение. Сразу ехать в психбольницу с чистосердечным признанием или еще понадеяться на лучшее? В лес-то я так и не дошла… или дошла, но не помню?!»

В полном смятении чувств и мыслей Василиса спустила ноги с кровати. Кстати, как она расстилала постель и переодевалась в ночнушку, она тоже не помнила. Глянула в зеркало: лицо чистое, умытое, отдохнувшее, волосы расчесаны, только… Василиса принюхалась… странно пахнут, вроде как болотной тиной. На стуле аккуратно повешена ее вчерашняя одежда, в которую она переоделась, намереваясь идти в лес, – удивительно чистая и выглаженная одежда, словно после стирки не надевалась ни разу, хоть она несколько раз в ней по деревне уже ходила. И почему на стуле оставлена? Василиса привыкла стопочкой на полку шкафа одежду складывать или на плечики вешать, а не раскладывать среди комнаты на стульях.

Пока Василиса задумчиво одевалась в костюм, собираясь в школу, кот куда-то ускакал. Ну, он же гуляет сам по себе. А вот при выходе в первую половину дома на кухне обнаружился сюрприз: на накрытом скатертью столе красовался завтрак-мечта: каши трех видов, омлет и фаршированные яйца, овощная нарезка и холодная буженина, булочки сладкие и соленые, с начинками и без, творог, сметана и молоко в большой кружке. Накормить тут можно было всех молодых специалистов области. Похоже, деревенские старожилы окончательно записали ее в безрукие девицы, неспособные к малейшей самостоятельности. И еще похоже, что дверь вечером она в самом деле не закрыла на щеколду.

В дверь постучали и, не дожидаясь ответа, заглянула Яга Лешевна. Ага, точно дом не заперт.

– Как самочувствие? – встревожено спросила соседка. – И куда так нарядилась? Тебе выходной по состоянию здоровья положен. Садись-ка, завтракай.

Оглушенная словами коллеги, Василиса тихо присела на краешек стула. Что известно теперь деревенским о ее здоровье?! Как она вчера себя вела и почему НИЧЕГО не помнит?!

К счастью, словоохотливая учительница биологии поведала все по порядку: что дома Василиса упала в обморок, что Яга Лешевна заметила распахнутую дверь и зашла в гости, да увидела ее на полу. Что Лесьяр Михайлович осматривал Василису, сказал, что обморок, наверное, от духоты приключился и велел ей день посидеть дома, в тенечке и прохладе. Что в постель Василису сама Яга Лешевна укладывала и переодевала, так что пусть она не стесняется, думая, что мужчины тут помогали.

– Словом, ничего опасного и страшного с тобой не произошло, но одной в лес или к реке тебе ходить нельзя, если ты так на солнце и духоту реагируешь, – заключила Яга Лешевна.

«О, голос Лесьяра Михайловича я и вправду припоминаю. И про запрет на походы в лес и на речку помню, только… этот запрет наложил, кажется, директор… Его тоже поставили в известность и он заходил? Спросить или не стоит проявлять так открыто свой интерес к Елисею Назаровичу? У него и без меня поклонниц масса!» – Тряхнув распущенными волосами, Василиса запретила себе мечтать о чернооком директоре. Ей городские шпионские страсти в деревне переждать надо, от бредовых видений свежим воздухом полечиться, смерть родителей до конца пережить, в профессии себя попробовать – дел и без лишних фантазий много.

После завтрака под суровым прищуром Яги Лешевны Василиса безропотно переоделась в домашний спортивный костюм и тапочки, после чего была предоставлена самой себе.

В бревенчатом доме было удивительно тихо. Так тихо, что время от времени чудилось Василисе – она оглохла. Ан нет: то гусиный крик пробьется сквозь стекло окна, то по крыше застучат клювами вороны, склевывая с нее рассыпанные ягоды рябины. Пробел в памяти понемногу переставал действовать Василисе на нервы – мы же не переживаем, что не помним операцию под анестезией. Обмороки бывают у всех, главное – чтобы они не стали хроническими. Вытащив тетрадь, в которой вчера были заведены графы: «Сохранные функции критического мышления» и «Проявления параноидного синдрома», Василиса прочитала написанное, хотела добавить во второй столбец «периодические обмороки», но в итоге пришла к выводу, что всего два таких случая (первый обморок у нее был после опознания тела отца) еще не позволяют диагностировать периодичность.

Сегодня болезнь не беспокоила. Может, давно стоило один денек бесцельно поваляться с книгой на диване, неспешно сварить куриный супчик, а главное – забыть про телефон, компьютер, телевизор, интернет? Может, это и хорошо, что всего вышеперечисленного (мобильник-будильник не в счет) в деревне нет? Один денек почувствовать себя в полной безопасности за высоким частоколом среди сострадательных, готовых прийти на помощь людей. За окном поднялся ветер и закружил хоровод желто-зеленых листьев, на небо набежали тучи, но в доме было по-прежнему сухо, тепло и уютно.

– Однако при резком похолодании быстро станет сыро и промозгло, если печь не затопить, – со вздохом напомнила себе Василиса, но практикум по ведению домашнего хозяйства на селе решила отложить на завтра – сейчас тепло из дома уйти не успело и так умиротворяюще стучали тяжелые частые капли по звонкому металлу конька на крыше.

Она автоматически щелкнула выключателем, когда в доме потемнело от дождливого ненастья, забыв, что света в доме нет. И только ярко вспыхнувшие под потолком лампочки напомнили ей о вчерашней безуспешной их замене.

– Ого! Ура! Да будет свет! Какое счастье, что это были временные неполадки, – порадовалась Василиса. Ей почему-то пришло в голову, что почином лампочек занимался директор, но Василиса отмела эту нелепую фантазию.

– Могу я хоть полчаса не думать о Елисее?! – сердито пробурчала она.

Оказалось – не может, потому что не успели пройти эти самые полчаса, не успели отстучать по окнам и крыше капли утихшего дождя, как директор собственной персоной объявился на пороге. Объявился не в одиночестве, а вместе со школьным медицинским работником. Невысокий, коренастый Лесьяр Михайлович одним взглядом окинул Василису, сообщил, что «пациент скорее жив, чем мертв, и точно способен выполнять свои учительские функции», и собрался на выход. Елисей Назарович вначале сухо поздоровался, потом молча выслушал вердикт лекаря, сказал: «Тогда завтра жду в школе» и шагнул вслед за Лесьяром Михайловичем к входной двери.

– Ой, постойте, пожалуйста, – встрепенулась Василиса, которой уже осточертело сидеть в полном одиночестве (несмотря на всю явную полезность этого одиночества – видения за весь день не побеспокоили ни разу).

Елисей нахмурился, прикрыл дверь за ушедшим Лесьяром Михайловичем, спросил недовольно:

– Претензии к служебному жилью?

– Нет, – слегка опешила Василиса. С чего он это взял, скажите на милость?! – Хотела напомнить, что за вами долг.

Соболиная бровь надменно-вопросительно изогнулась, и Василиса подсказала забывчивому директору:

– Вы обещали пояснить мне свою позицию по поводу повышения учительской зарплаты, если я вернусь в Лысую Гору. Я вернулась.

– А вы еще не выкинули эти мысли из своей головки? – усмехнулся директор.

– С чего я должна их «выкидывать»? Это важный вопрос! – строго ответила Василиса, стараясь не впадать в детскую обиду, что ее не воспринимают всерьез.

– Хм-м… ну, если важный… Я расскажу, как подобный закон пять лет назад проводили в жизнь в соседней области, а выводы делайте сами.

Первое, что вы должны понимать, – содержать в малонаселенной деревне школу очень накладно и никому из руководства региона не выгодно. Второе – закрытие в деревне школы – это практически всегда смертный приговор этой деревне, поскольку из нее вслед за школой исчезают молодые семьи с детьми. И третье – население сел и деревень, сельские учителя массово протестуют против закрытия своих школ, что сильно снижает рейтинг того самого руководства, которому невыгодно содержание школ, а также приводит к постоянным выволочкам со стороны еще выше стоящего руководства, требующего урегулировать все миром, найти пути решения проблемы и так далее и тому подобное… Примечательно, что не затратный вариант таких «путей» никто толком предложить не может, но все требуют «решить проблему».

Это была присказка, а теперь сказка о находчивости. В некой области некоторого региона родилась идея повышающего коэффициента, зависящего от числа учащихся в классе. Подробное описание этой идеи вам демонстрировал господин Твердолобов. Профсоюзы горячо поддержали инициативу, недоверчивые учителя тоже никаких огрехов, как и вы, в ней не нашли – и закон был принят. В городских школах зарплаты поднялись в полтора раза, на селе – остались прежними. Казалось бы – никому хуже не стало. Но! У людей помимо разума есть еще и чувства. Например, чувство справедливости, которое говорило, что загруженность работой сельских учителей не намного меньше, чем городских: они проводят в школе такое же количество часов, так же готовятся к занятиям, так же загружены внеучебной и воспитательной работой, а главное – тем же диким объемом всевозможной отчетности. Почему же они получают меньше? Напряженность в среде учителей стала быстро нарастать, что открыто проявлялось на всевозможных общерайонных и общеобластных собраниях. Сельские учителя обратились в профсоюзы, а те наивно развели руками – вы же не протестовали против принятия закона, а после драки кулаками, как известно, не машут.

«Но, – добавили профсоюзы, – хоть закон нельзя отменить, его можно повернуть себе на пользу! Давайте объединять сельские школы – будем свозить в одну школу учащихся всех соседних деревень и коэффициент у вас будет – ого-го! В деревне-то плановая наполняемость классов гораздо ниже городской!»

И сельские учителя, желая получать зарплаты не хуже своих городских коллег, поддержали эту инициативу. И сами расписывали недовольным родителям, как школьные комфортабельные автобусы будут возить их деток за десять верст и привозить обратно, никак не утруждая вопросами доставки в школу самих родителей. Говорили, что в большой школе оборудование кабинетов лучше, перспективы больше и так далее – словом, повторяли те речи, что часто мы слышим сейчас. Городские учителя, обрадованные снижением негатива в их сообществе, тоже начинание поддержали. Без шума и протестов учительской общественности, точнее – по ее прямой просьбе – были плотно укомплектованы сотни школ, то есть закрыты тысячи мелких деревенских школ по всему региону. Что происходит с заброшенным зданием – хорошо известно: через год оставленные школы чернели провалами разбитых окон, выломанных дверей, снятым с крыш шифером. Благодаря забывчивости ответственных лиц в зданиях зимой полопались батареи отопления, поскольку с них не слили воду, словом – восстановлению школы уже не подлежали, так как денег на это восстановление потребовалось бы кратно больше, чем на десятилетнее содержание в первоначальном состоянии.

– Но учителям же повысили зарплаты? – робко спросила Василиса. – Классы же стали большими в оставшихся крупных школах.

– Вы не дослушали до конца. Несколько мелких школ оставили. Для чего? Для того чтобы их учителя продолжали требовать увеличения зарплат и ругаться на новый закон с коэффициентом наполняемости. Спустя еще год под давлением все тех же профсоюзов, заговоривших теперь о несправедливости коэффициента, новый закон был отменен.

– Но… но…, – растерялась Василиса.

– Но… школьные автобусы недолго пробегали по разбитым сельским дорогам, они все чаще стали требовать ремонта, все чаще не могли проехать по заметенным снегами дорогам… Избыточные учителя закрытых школ были отправлены на заслуженную пенсию… А протестовать было уже поздно и бессмысленно. Сказка закончилась, Василиса Алексеевна, спокойной ночи!

Елисей Назарович скупо улыбнулся на прощанье и ушел, плотно закрыв за собой дверь.