Глава тридцать пятая

Вот так я и умру.

Ветер снова завыл, по крыше застучали капли дождя. Одна, другая, десять, сотни, тысячи. Небо разревелось от жалости ко мне, а я ощущала, что кто-то ко мне приближается.

Где-то была дверь, или этот зал бесконечный, я не видела ничего в двух шагах. Как же страшно! Или нет, пожалуй, я чувствую уже обреченность, и лишь бы скорее и безболезненно.

Эмпус показывает человеку то, что тот больше всего на свете боится, в последние секунды я встречу свой самый кошмарный страх. Лик самого кошмарного страха, и я загляну ему в глаза.

Я увидела. Он шел ко мне, озаренный светом. Как? Об этом Арчи не говорил. Эмпус сияет, когда убивает, но не тогда, когда является тенью?

И тут я вдруг осознала, что в моих умозаключениях было не так. Все не так! Я ошиблась! Я сбилась где-то, я все поняла неправильно!

«Эмпус показывает человеку тот лик, которого тот больше всего боится. Кто увидит эмпуса, долго не проживет», — так сказали мне девочки, а они прочитали это в книге, и раз Трэвис не поправила Мэдисон, запомнила та все верно. Он не убивает! Он не убивает мгновенно! Он не пугает до смерти, я еще поживу!

Но я посмотрю на свой страх.

Так иди ко мне, я готова.

Мой страх был мужчиной, я различила мужскую фигуру в свете словно бы фонаря. Она застыла в сиянии в паре ярдов от меня. Эмпус ослепил меня ярким светом, и то ли вскрикнула я, то ли что-то на улице сорвалось под порывами ветра и застонало, но я на секунду прикрыла глаза. Потом свет переместился на эмпуса, и я увидела, каков на лицо мой страх.

Не пугающе, но… логично, отстраненно подумала я.

Я не хотела быть по-настоящему влюблена. Я не хотела стать такой, как многие женщины, не хотела раствориться в другом человеке, позволить ему распоряжаться собой и быть счастливой оттого, что он принимает за меня все решения. Даже когда я поступила бы по-другому. Не хотела ощущать себя чьей-то собственностью. Не хотела, чтобы чья-то страсть требовала от меня покориться. Не хотела гордиться тем, что вызываю такую страсть — и ничего, совсем ничего больше.

Часто это не кончалось ничем хорошим. Не так огромен был мой жизненный опыт, но кое-что я успела все-таки повидать.

И мой страх подтвердил мои опасения. Как же здорово, что Лэнгли уехал и больше я никогда не увижу его.

Эмпус опустил луч.

— Это вы. Я так и думал.

Эмпус умеет говорить?

— Я же оставил вас на хуторе. Надо было забрать и эту проклятую лошадь.

Он подошел ближе, а я не знала, что можно ответить. Как вообще разговаривать с призраками?

— Госпожа Гэйн? — Он приблизился, сильно схватил меня рукой за плечо, резко дернул, я не вскрикнула. — Госпожа Гэйн! Стефани!

— Отпустите меня.

Лэнгли разжал хватку и смущенно отступил на шаг. Я потерла плечо — наверное, будет синяк, но неважно.

— Простите. Вы не должны были сюда приезжать. — Он, казалось, ни в чем не раскаивается. Отдает дань вежливости, и только.

— Я думала, вы сбежали, — бросила я ему прямо в лицо. — На самом деле так и есть.

— Я всегда считал самой отчаянной женщиной в мире свою сестру, — холодно сообщил Лэнгли, сверля меня пристальным и недовольным взглядом. — Я ошибся. Ваша отчаянность граничит уже не с безрассудством — с глупостью. Что было бы, если бы я решил не дожидаться утра, а уехал? Где ваша лошадь?

— На улице, — ответила я с не меньшей холодностью. Я пока не решила, что счесть с его стороны большим проступком — бегство в неизвестные края или то, что он раньше меня добрался до монастыря. А Лэнгли кивнул и ушел, вручив мне свой фонарь и подняв с пола мой.

Я отыскала старую лавку у стены — в прежние времена на них сидели паломники — и устало опустилась на нее.

Мой страх, которого я не увидела, но приняла. Что мне теперь с этим делать?

Я не рассчитывала вступать в брак по безумной любви. Чувства проходят, проходят быстро. Супруг должен быть надежным, верным, относиться к другому с уважением — так было в моей семье. Нет выяснений отношений, беспричинной ревности, битья посуды и истерик с побегом матери в женоприимный благотворительный дом.

Я видела, как это бывает, когда работала в администрации бургомистра в Катри, я ведь контролировала их закупки и траты в числе прочих. Избитая женщина с детьми прибегала под защиту женоприимного крова, являлся полицейский, кастелян выделял несчастным комнату и белье, а потом пострадавшая рыдала на груди арестованного супруга, вымаливая у него прощение и обвиняя и служащих женоприимного дома, и полицейского, и непричастного ко всему бургомистра в своей погубленной любви и навечно разбитом сердце. Не всегда было так, но часто. Мне приходилось учитывать эту статистику, чтобы не допускать перерасхода средств благотворителей и бюджета Катри на лишнюю стирку…

Смешно. Не обязательно будет так, но не обязательно и иначе.

Не хочется мне связывать жизнь с человеком так тесно, что я позабуду обо всем остальном.

И снова смешно, потому что Лэнгли я безразлична. Слава Сущим, они меня все же хранят.

Итак, Лэнгли здесь и наверняка уже что-то узнал. Нашел нужные книги. Но не в пример мне благоразумно решил дождаться утра. Что было бы со мной, если бы он не дождался? Спросил, где моя лошадь, и я не сомневалась, что он запасся и сеном, и едой. А я? Наивная дурочка! Бросилась очертя голову… спасать мир.

Ветер проникал через щели в стенах, я начинала мерзнуть. Волосы мои растрепались, наверное, и лицо до сих пор опухшее от слез, и синяк на щеке от пощечины, красавица, да и только. А Лэнгли? На нем не отразились никакие тяготы.

Он вернулся, и из-за ливня и ветра я не слышала его шагов. Я подняла голову, Лэнгли посмотрел на меня, и на этот раз он не светил мне в лицо, хоть на этом спасибо.

— Я отвел вашу лошадь к своей и оставил ей еды. Воды там достаточно, сейчас натечет куда надо.

Он не выглядел вымокшим, что меня удивило.

— Я успел обойти монастырь, — пояснил Лэнгли, понимая мою озадаченность. — Здесь везде столько дыр, что пройти можно считайте сквозь стены. Как полагаете, Сущие сильно разозлятся, что по благословенному месту ступала лошадь?

Он покачал головой, снял мантию, протянул ее мне, затем снял поношенный сюртук, весь в заплатках, и жест у него был такой, словно не менее чем король жалует мне доху со своего плеча.

— Укройтесь, — посоветовал Лэнгли. — Наденьте сюртук и мантию, вам не будет так зябко.

Я сомневалась в этом, но сделала как он велел. Мне не хотелось ни говорить с ним, ни тем более спорить.

— А как же вы? — в конце концов взяло верх мое воспитание: я должна была уточнить, не доставит ли ему это великодушие неудобств. В одной рубахе, такой же задрипанной, как и весь его наряд, Лэнгли не перестал казаться наследным принцем.

— Я умею концентрироваться. Мне не холодно, не волнуйтесь.

Нэн тоже умела, подумала я. Она не замерзла бы, но…

— Вы видели госпожу Крэйг?

— Ее здесь нет и не было. Пойдемте, я хочу вам кое-что показать.

Это Лэнгли, наверное, спугнул ворон, когда я подъезжала к монастырю. Может, ходил к лошади или куда-то еще.

— Вы голодны? Кстати, что с вашим лицом?

Лэнгли шел впереди и не оборачивался, но он уже заметил синяк и убеждаться лишний раз ему явно не требовалось.

— Я заехала по просьбе крестьянина со сломанной телегой на пасеку, и там у меня началась истерика. Жена пасечника дала мне пощечину, чтобы я успокоилась, — без утайки ответила я. — Ваша очередь. Как вы сюда добрались?

— Узнал у Питера короткий путь. Купил заодно еду и сена для лошади.

— Почему вы оставили меня там? — Лучше бы он не напоминал мне про это, потому что я совершенно забыла, что Лэнгли заплатил за мое пребывание на хуторе. — Это подло!

Лэнгли остановился и теперь уже обернулся ко мне. Я едва не налетела на него, вовремя сбавив шаг. Все равно вышло неловко.

— Я не хотел, чтобы вы рисковали, — спокойно объяснил он. — То, что нужно, я нашел и без вас. Я привез бы вам эти книги, и опять моя очередь — почему вы здесь?

Я уже говорила и была в замешательстве. Значит, мой первый ответ его не устроил, но я не намеревалась рассказывать все, что успела надумать. Книги, которые так нужны госпоже Джонсон, найдены, что же, он здорово облегчил мне задачу.

— Я думала, что вы сбежали, и хотела довести все до конца.

Лэнгли прошел еще немного вперед, до неприметной двери, толкнул ее, жестом пригласил меня войти. Здесь монастырь сохранился лучше, холод не чувствовался, и в сюртуке и мантии Лэнгли поверх моей собственной мантии я начала согреваться.

— Свечи не отсырели, — заметил он, — отменное монастырское качество.

Комнатка была когда-то архивом. Старыми книгами здесь было забито все, и Лэнгли не особо заморачивался, чтобы сохранить прежний порядок. Половина полок и рядов была беззастенчиво разорена, вторая половина оставлена нетронутой — как только он нашел что искал, занялся изучением.

Я подошла к столику, на котором лежали открытыми несколько книг. Записи о рождениях и смертях, рукописные, старые, и — я почувствовала разочарование, противное, холодное, еще холоднее, чем было мне от мерзкой погоды, я даже пролистала несколько страниц, но…

— Ничего не разобрать, — упавшим голосом сказала я, и Лэнгли грустно усмехнулся за моей спиной.

Я взяла одну из свечей, стоявших на столике, и поднесла ее ближе. Лэнгли светил на страницы фонарем, но я не хотела принимать его помощь. Все бесполезно. Одна страница, другая, третья, и чернила на них давно выцвели и растеклись, может, когда-то этот архив затопило или так и затапливало из года в год, как только ливни становились постоянными.

— Это книга того времени, когда был бунт брата Новоявленной Вероники, — сообщил Лэнгли. — Видите — годы, — он приподнял книгу, которую я смотрела, указал на обложку. — Очень много смертей, правда?

— Да, — ответила я. Рождения были слева, смерти — справа, соответственно датам, и на одного младенца было… десять, пятнадцать смертей.

И хотя пометки «муж», «жена», «вдовица», «отрок», «младенец» действительно были сделаны на анселском языке, причин смерти практически не писали. Только напротив одного имени я разобрала «сорвался с колокольни», а возле имени одной из женщин — «скончалась родами».

Я листала книгу. В основном — чернильные пятна, но потом мне удалось кое-что различить. Лайонелл непонятно какой, Джастин Бо… — и неясно, что дальше, «...берт», или Роберт, или Альберт, или еще кто-нибудь, младенец, — и все.

— Те, кого записывали здесь, упокоены? — спросила я.

— Думаю, да, — немного помолчав, отозвался Лэнгли. — Может, записаны те, в чьей смерти были уверены?

Все могло быть. Я продолжала смотреть, и Лэнгли забрал у меня свечу, я не возражала. Без нее было удобнее.

Что же я тут ищу? Самоубийцу?

— Нам нужна причина смерти? — Я наконец сообразила, что делаю не так, а Лэнгли не думал подсказывать. — Какая именно?

— Я не знаю, — теперь он ответил быстро. — Не от естественных причин. Насильственная, преждевременная. Любая. Вот это?..

Я проследила за его пальцем.

— «...дра Блоссом», — с трудом разобрала я. — Сандра? Кендра? Она не смогла разродиться. Видите — «смерть в родах».

— Почему вы решили, что она не смогла разродиться? — полюбопытствовал Лэнгли. — Она могла истечь кровью?

— Потому что рядом нет записи о рождении младенца, — пояснила я и почувствовала себя главной. Неожиданно приятно. — Смерть может быть любая, главное — преждевременная?

— Видимо, да.

Я продолжала искать. Внезапно количество смертей сравнялось с количеством рождений, и я поняла, что где-то в этот момент Юджина и повесили.

Лэнгли насторожился. Я ощутила исходящее от него напряжение — возможно, я внушила себе это, или он стоял слишком близко. И просмотрела еще раз: Юджин должен был быть одним из последних.

Но я его не нашла и перелистнула страницу.

— Казненных тоже записывали сюда?

— Я говорил вам про искупление. Да. Что-то нашли?

— Нам нужен Юджин?

Лэнгли молчал, и мне пришлось оглянуться. Он заметил мой взгляд, улыбнулся. И несмотря на то, что я была смертельно уставшая, я не удержалась от улыбки ответной.

— Нам нужен Юджин? — повторила я.

— Мы возьмем эту книгу с собой, — вместо ответа сказал Лэнгли. — Госпожа Джонсон во всем разберется, надеюсь.

Госпожа Джонсон? Лэнгли еще многое не знал.

— Я думаю, вам стоит немного поспать, — предложил он. — Если вы согрелись, сможете уснуть. Пойдем, тут есть неплохое место для сна…

Он очень странно перевел разговор. И я помотала головой — мне показалось, что он увидел на страницах что-то важное. Сдаваться так просто я не собиралась и опять повернулась к книге.

— Вы упорная, — прозвучал за спиной голос Лэнгли.

«Если бы я еще была в достаточной степени умна», — мрачно подумала я.

«...то… Сол...», «А… ...рон», «П...ри...ия Кин», «Рича… ...сон», «Хоуп Лидд...»

Я вздрогнула. Лидделл? Но как я ни силилась, разобрать не могла, а обращаться к Лэнгли за помощью не хотела. И все же на конце была «н», а не «л». Лиддон?

Один неведомый мне «Рича… ...сон» имел пометку «отрок, убился на качелях». Прочие умерли, наверное, естественной смертью.

Спустя восемь лет после бесчинств Юджина.

— Вы мне солгали, — объявила я.