Глава 14 · Жизнь и приключения сельского колдуна Василия Макаровича
Лесник Василий Макарович Острожский перебрался в Бахмачеевку три года назад. До этого он жил лет 20 в такой же неприметной деревушке за Уралом. Колдуны практически не стареют до самой смерти. Вот и Василий Макарович в свои 103 года выглядел максимум на 40 лет.
Поэтому он, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания из-за несоответствия возраста и внешнего вида, каждые 20–25 лет переезжал с одного места на другое.
Свой дар он, сын крестьянина из Вятской губернии, получил в 15 лет от умирающего мельника. Этот самый мельник, слывший в их деревне нелюдимом, неизвестно по какой причине вдруг стал привечать подростка из многодетной семьи, отец которого уехал на заработки и сгинул. Мельник иногда подкидывал Ваське работу, за которую рассчитывался либо мукой, либо деньгами.
В 1892 году в России случился неурожай. В центральных губерниях царил голод. В начале лета Василь пошел опять на поклон к мельнику — вдруг есть какая-нибудь работа? А если и нет, то попросить хотя бы муки в долг, а потом отработать при случае.
Из детей он в семье был старшим. Мать хваталась за любую, пусть даже самую грязную работу.
Мельник Федор, глубокий старик, у которого, несмотря на возраст, в густой гриве волос не было ни одного седого волоска, жил на окраине деревни. До самой мельницы, что стояла на реке, было еще с полверсты. Ходили слухи, что Федор знается с нечистой силой, под колесом его мельницы живет водяной, а по ночам моют волосы русалки, распевая тихие песни.
Василь обнаружил старика в горнице, лежащим на широкой лавке под маленьким окошком. Парень удивился — мельник лежал на лавке, а не на кровати. При этом он тяжело дышал — с хрипом, бульканьем и присвистыванием. Василь замер на пороге, не решаясь ни поздороваться, ни пройти дальше. Однако мельник открыл глаза и, обнаружив гостя, усмехнулся в нечесаную бороду и с трудом заговорил:
— Что встал? Воды дай! Кружка вон…
Василь зачерпнул кружкой воду из баклажки, протянул хозяину. Тот усмехнулся, взял, подержал в руке, сделал глоток и сказал:
— Долго жить будешь, Васька!
— Мне бы мучицы с фунт, дядя Федор… Взаймы… Я отработаю. Ты ж меня знаешь. Совсем дома есть нечего.
Мельник то ли закашлялся, то ли засмеялся, утёр выступившие на глазах слёзы и выговорил:
— Всё твоё теперь, Васька! И мука, и мельница… Раз мою силу на себя принял. В комоде вон возьми… Котомка там для тебя приготовлена. Слышишь?
Василь быстро закивал головой.
— Забери, — повторил мельник. — Там книга, деньги. Шишок придёт, всё расскажет.
Он протянул руку к комоду, показывая вниз, на дверцы.
— Забери и уходи! — выдохнул он. — Из деревни тоже уезжай. Чем быстрей, тем лучше!
Мельник закрыл глаза, вытянулся и замер. Умер. Василь испуганно бросился было прочь, но вспомнив предсмертные слова, вернулся, раскрыл дверцы резного деревянного комода, ухватил котомку. На столе лежал большой каравай ржаного хлеба. Парень вздохнул, ухватил и его, сунул за пазуху и выбежал прочь.
Придя домой, он выложил на стол ковригу мельниковского хлеба, вытряхнул из котомки остальное и испуганно огляделся по сторонам: убедиться, что рядом никого, только он один… На стол вместе с книгой выпали мешочек с монетами, толстенная пачка разноименных купюр и большой кованый нож. Василь осторожно взял его в руки. Нож оказался неожиданно тяжелым, деревянная рукоять обмотана тонким кожаным шнуром. Василь, едва касаясь, тронул лезвие пальцем, пробуя остроту. Разумеется, он тут же порезался. Парень отдернул палец и сунул его в рот. Капелька крови, оставшаяся на лезвии, вдруг зашипела словно вода на раскаленной сковороде и впиталась в сталь ножа. Василь удивленно открыл рот. Такого он даже представить себе не мог.
На улице послышались голоса. Василь поспешно сгреб нож, книгу и деньги в котомку. Впрочем, едва не порвав, он наощупь вытащил из пачки одну купюру — десять рублей — и выложил её на стол. Котомку успел опустить под лавку, пихнув её ногой как можно дальше.
В дом вошли мать с его сестрами. Мать устало опустилась на табурет возле двери, прикрыв глаза, положив натруженные руки на колени. А сестры, десятилетняя Нюша и шестилетняя Фенечка, подскочили к столу.
— Василёк! — радостно закричала старшая. — Василёк хлебушка принес!
Она ухватила каравай, откусила, протянула младшей. Мать открыла глаза, изумленно посмотрела на сына:
— Откуда?
Василь пожал плечами:
— Дядя Фёдор одолжил. Сказал, мол, потом отработаешь!
Он показал матери красненькую бумажку:
— И вот еще!
— Не говорите никому, ясно?
И пояснила:
— Лавочник взаймы в деревне уже никому не даёт. Только если в залог. У твоего дяди Федора тоже муки взаймы не допросишься. Так что лучше молчи!
Она повернулась к дочерям:
— И вы! Чтоб никому-никому! А враз то языки вырвут!
Мать забрала у него десятку, сообщила:
— Я в лавку!
Сообщить о смерти мельника Василь не успел. Сразу после ухода матери его вдруг сразу же скрутила жесточайшая лихорадка, и он неделю провалялся в беспамятстве.
Очнувшись, парень обнаружил у своей кровати сестренку Нюшу, которая сразу же убежала на кухню с криком:
— Мама! Мама! Василёк очухался!
Пришла мать. Нагнулась к нему, обняла.
— Очнулся, сынок? — она заплакала. Уже вечером, за ужином мать рассказала, что той же ночью и дом мельника, и мельница вдруг загорелись, словно кто-то поджёг. А собравшиеся со всей деревни крестьяне так и не смогли затушить пожар.
Голод они, конечно, пережили. Через месяц, памятуя наказ мельника, Василь настоял на переезде в город, в Вятку. Да и шишок, заявившийся сразу после болезни, напомнил об этом. Слуга колдуна выбрал момент, когда рядом никого не было, ни матери, ни сестер.
— Здравствуй, молодой хозяин!
Василь подпрыгнул от неожиданности.
— Я — шишок, слуга твой…
Мать неожиданно легко согласилась переехать в Вятку. Оказалось, что там живут ее сестра с мужем. И на первых порах можно было остановиться у нее. Да и соседи в деревне стали на них поглядывать косо, памятуя про добрососедские отношения умершего мельника и Василя. Позже мать рассказала сыну, что к ней уже несколько раз подходил староста и предлагал уехать из деревни «по-хорошему».
Дом они продали быстро, благо срублен он был добротно. Всё-таки отец у них был знатным плотником. Да и мать цену не заламывала.
И уже в конце августа 1892 года их семья перебралась в центр Вятской губернии. Неделю они гостили у сестры, муж которой работал приказчиком в большом магазине скобяных товаров, потом удалось удачно снять двухкомнатную квартиру в доходном доме, причем недалеко от реального училища, куда определили Василия.
Разумеется, ни снять квартиру, ни поступить в училище не удалось бы, если бы Василий не «распотрошил кубышку» мельника. Потихоньку он пересчитал деньги. Их оказалось неожиданно много — почти 14 тысяч рублей. Матери он отдал три тысячи, разумеется, сообщив, откуда это богатство. Мать поохала, поохала, но деньги взяла (на всякий случай Василий остальное благоразумно спрятал).
Шишок не появлялся почти два года, хотя и Василий иногда вслух и просил его, и приказывал… Тогда, на самой первой встрече он пробубнил, что появится в следующий раз не раньше, чем молодой хозяин прочтет книгу, доставшуюся в наследство от мельника. Дескать, так заведено. И так приказал старый хозяин.
Добрая половина этой книги оказалась своеобразным наставлением, учебным пособием для так называемого начинающего колдуна, описанием окружающего мира.
Оказалось, что кроме колдунов, среди людей есть и ведьмаки, и знахари, а также ведьмы, ворожеи и травницы. А кроме того, вокруг существует всякая нечисть вроде домовых, банников, водяников, русалок, леших, кикимор и прочих. А еще нежить, вроде всяких упырей, вурдалаков, привидений, духов…
Читая первую часть, он обнаружил, что книга написана в виде дневников. И, кроме мельника Федора, её писали и его предшественники. Причем, предшественник мельника писал классическим каллиграфическим почерком. А каракули Федора Василий разбирал с большим трудом.
«…После лихорадки, приключившейся со мной сразу по кончине кузнеца Захария Хитрована, явился мне чертяка шишок. Сказал, что колдовской дар Захарий мне передал. Принес мне книгу и нож колдунский, кованый кузнецом самолично и заклятиями в крови молодого козленка укрепленный. А еще рассказал шишок, что книгу я должен выучить, только тогда он явится снова и служить мне будет. А книгу учит каждый начинающий колдун, потому как не берут колдуны учеников себе в услуженье», — была первая запись Федора, датированная 1765-м годом. Получается, что колдун прожил около 150 лет? Василий закрыл книгу.
Еще одним открытием для него стал факт, что и колдовская книга, и нож, и даже котомка оказались невидимы для всех, кроме него.
Обнаружил он это случайно, как-то оставив книгу на обеденном столе. За стол села Нюша. В ту пору ей шел 12-й год. Её увлечением стало чтение. Она не пропускала ни одну книгу, которые попадали ей в руки. Перелистала все учебники Василия, которые ему выдали в училище. А тут сидела совершенно спокойно, не обращая внимания на толстую, альбомного формата, книгу в красивом кожаном переплете и медными уголками. Он даже проверил свою догадку потом — попросил сестренку подать ему этот фолиант. И с некоторым удивлением отметил непонимание его просьбы с её стороны, ведь для неё никакой книги на столе не было.
Через год мать неожиданно для Василя и его сестер вышла замуж. Её новый избранник, Петр Петрович Рокотов, работал фельдшером в местной больнице, куда мать устроилась санитаркой после переезда, и был младше её на 8 лет.
После венчания и регистрации брака в метрической книге «молодожены» (жених тоже оказался вдовцом) событие отпраздновали в ресторане, куда пригласили лишь самых близких. Мать пригласила свою сестру с мужем. Петр пригласил приятеля, который пришел тоже с женой. Василий с сестрами в число приглашенных в ресторацию не попал.
Разумеется, Петр сразу стал жить у них. С первого же дня он потребовал, чтобы и Василий, и его сестры звали его папой. Василий огрызнулся и сразу получил от новоявленного папаши затрещину. Нюша и Феня смолчали.
Впрочем, Петр особо воспитательной работой не занимался, лишь иногда, от силы раз в месяц, больше изображал, чем пытался проверить, как учится его пасынок.
Кто проговорился, мать или сестры, что деньги на съем квартиры и переезд раздобыл он, Василий так и не понял. Но однажды отчим, выждав момент, когда дома никого, кроме них, не было, усадил его перед собой за стол и грозно поинтересовался:
— Сколько у тебя еще есть денег?
Василий пожал плечами:
— Нисколько нет. Откуда у меня деньги?
Петр пытался выглядеть авторитетно, упирая на своё старшинство, но ростом и статью уже уступал пасынку.
— Не ври мне! — он хлопнул ладонью по столу. — Немедленно неси сюда всё, что у тебя осталось!
— Нет у меня ничего! — упёрся Василий. Пётр размахнулся и отвесил ему затрещину. Парень легко перехватил его руку, рванул на себя. Не ожидавший такого Петр упал лицом об стол, чувствительно приложившись носом, взвыл. Василий отпрянул.
Разумеется, вечером Петр рассказал жене, как его якобы избил её сын. Разразился скандал. Мать наорала на него, надавала пощечин, пригрозив, что выгонит его на улицу. Схватив форменную тужурку и фуражку, парень выскочил из дома. Сначала у него охватила идея немедленного отъезда куда-нибудь подальше, благо средства для этого были — деньги он хранил не дома. Ночная прохлада его немного успокоила. Погуляв часок по улицам, он зашел домой к своему приятелю-однокласснику Мишке, с которым в училище сидел за одной партой. Сонный Мишка встретил его в прихожей, сразу позвал в дом, усадив на кухне за стол. Сразу налил горячего чаю, придвинул к другу банку с сахаром и вазочку с печеньем.
— У тебя можно переночевать? — сразу поинтересовался Василий и пояснил. — С отчимом поругался.
— Можно! — ответил за приятеля его отец, стоявший в дверях. — Но утром домой. Понял?
Василий кивнул головой.
На следующий день к его удивлению и мать, и отчим вели себя так, как будто ничего не произошло. Только Нюша вечером шепотом рассказала, что после его ухода она вместе с Феней устроили скандал и пригрозили уйти из дома вместе с братом. Растроганный Василий крепко обнял сестер.
Через два года Василий, закончив училище, уехал на Дальний Восток под предлогом поступления в мореходное училище. До своего отъезда он положил в банк по пять тысяч на счета каждой сестре — и Нюше, и Фене. Условием получения вклада было достижение совершеннолетия или замужества.
— Ваше приданое, — пояснил он им.
Одной из причин отъезда послужил также визит шишка. Василий закончил изучение дневниковых записей и перешел к рецептам изготовления колдовских зелий и структуре заклинаний. Причем начал он с зелья кладоискателя, благо рецепт оказался несложной, а нужные ингредиенты оказались в наличии в обыкновенной аптекарской лавке.
Когда уже настойка была практически готова, спиртовка погашена, раствор в керамической чаше на подставке выставлен на подоконник для охлаждения, сзади раздался невозмутимый голос:
— В городе это зелье применять не рекомендуется.
Василий чуть не подскочил от неожиданности, развернулся:
— Ты? Ты⁈
— Ага, я, — шишок подошел к окну, принюхался к запаху от чаши. — Всё правильно всё сделал. Только это в поле, в лесу сгодится. В городе каждый грош в каждом кармане тебе отзываться станет. А для злата-серебра и камней драгоценных, ежели их здесь искать надо, другой взвар варить надоть! И другое заклинание строить!
Шишок уселся на лавку, посмотрел на Василия:
— Время пришло, хозяин. Выбирать тебе надо: человеческой жизнью жить дальше или колдовской.
— Это почему же вдруг? — не понял парень.
— Тебе дальше учиться надо, — смешно пожал плечами шишок. — Колдовскому ремеслу. А в городе какая учеба? Вот ты зелье сварил, пытать клад пойдешь. На улицу выйдешь, так к тебе все гроши липнуть начнут! Со всех людей, которые рядом! А ученье, — шишок нравоучительно поднял палец вверх, — оно сосредоточения требует. Старый-то хозяин Федор, вон, почти десяток годков один в лесу жил. Там и травы всякие, и никто не мешает. Только потом к людям вышел, мельницу построил. А до него Захарий до сорока лет один жил…
Конечно же, до Владивостока Василий не доехал. Едва поезд миновал Омск, парень вышел на первой же остановке…
* * *
Пока лесник завтракал, хлебая деревянной ложкой густую наваристую ушицу, шишок делился новостями. Сам слуга по своему внешнему облику напоминал Чебурашку из мультфильма, только без ушей-локаторов и с маленькими, едва заметными рожками.
— Сегодня ночью на кладбище опять упырь бузил, — сообщил он. — Об ограду бился, молодежь пугал.
Лесник вздохнул, буркнул:
— Батюшку надо звать. Это по его части.
Шишок согласно кивнул головой, а лесник поморщился. Ближайший храм находился в Коршево и относился к традиционной Русской православной церкви. В Бахмачеевке же издавна жили старообрядцы, и, соответственно, кладбище было старообрядческим. Да и вопрос насчет беспокойного духа был весьма скользким. Поверит ли местный батюшка в разбушевавшееся приведение? Или покрутит пальцем у виска. Лесник хмыкнул:
— Солью заговоренной могилу засыпем.
— Так-то оно так, — согласился шишок. — Только вот до первого дождя. Там соль смоет, и опять упырь хулиганить начнёт.
— Ну, если начнёт, опять засыпем! — со злостью махнул рукой Василь Макарыч. — Соли у нас хватает.
— Водяника приструнить бы надобно, хозяин, — продолжал бубнить шишок. — Совсем распоясался. Народ на речку боится ходить.
Лесник протянул руку к хлебнице, взял толстый ломоть ржаного, откусил, заел ушицей.
— Приструним, — буркнул он, соглашаясь. — Сколько народу он уже к рукам успел прибрать с русальной недели? Троих? Вот сегодня и приструним! Вместо объезда кордона.
Шишок снова кивнул, соглашаясь с хозяином.
— К Старыгиным дочка с сыном погостить приехали, — сообщил шишок. — Сына домовой невзлюбил. Ходят слухи. Чуть не придушил ведь.
— Ну, не придушил же? — лесник посмотрел на шишка.
— В том-то и дело, хозяин! — сообщил слуга. — Не придушил! А потом друзьями разлюбезными стали! С утра в избе сидят, беседы беседуют как друзья закадычные. Да еще Тришка чары навёл, чтоб не мешали им, стало быть. Ой, неспроста это, хозяин!
Лесник отодвинул пустую чашку, посмотрел на слугу:
— Домовой с человеком беседуют? А ты этого старыгинского отпрыска видел? Может, он тоже из колдунов? Или травник? А?
Шишок пожал плечами. Вообще такого никогда не было, чтобы домовой с человеком разговаривал. Не дано человеку видеть «соседа» — ни домовых, ни банников… А тут — беседуют! Неспроста это.
— Ладно! — Василий Макарович махнул рукой. — Потом посмотрим. Собирайся, поедем на кордон!
— Запрягать? — шишок с готовностью соскочил с табурета на пол.
— Нет! — отмахнулся лесник. — На машине поедем.
Шишок поморщился. Технику он не любил.
— Где водяник сейчас?
— В Грязном омуте! — ответил шишок. — Где ж ему еще днём-то быть?
Грязный омут считался самым глубоким местом на реке. Своё название он получил от того, что берега вокруг были топкими, болотистыми и не просыхали даже в разгар лета. Из-за этого к реке здесь можно было пройти с трудом, да и то не всегда. А уж на машине — тем более не проехать. Если, конечно, не знать дороги. Лесник был единственным в деревне, кто знал эту дорогу больше похожую на гать.
Он загрузил в старенький казенный видавший виды «уазик» «камазовский» аккумулятор, пластмассовый ящик, из которого торчали четыре провода. Достал из сейфа ружье-двустволку. Вставил в карманы патронташа несколько патронов, помеченных белой краской (шишок ехидно хмыкнул — меченые патроны колдун снаряжал крупной заговоренной солью с добавлением дурман-травы). Обулся в рыбацкие сапоги.
— Поехали!
Шишок послушно запрыгнул в салон, размещаясь сзади. Они проехали чуть-чуть по деревне, остановились возле дома, во дворе которого копошился большой выводок цыплят. Лесник вышел, подошел к калитке и, не открывая её, крикнул:
— Клавдия Борисовна! Ау!
На порог вышла пожилая тетка в косынке и цветастом халате, приветственно махнула рукой, улыбнулась:
— Здоров, Василь Макарыч!
— И тебе не хворать, Клавдия Борисовна! — отозвался лесник и попросил. — Продай мне куренка одного.
— А на что он тебе, Макарыч? Куда это ты собрался-то?
— Приманку надо, капканы ставить буду, — ответил лесник, на ходу выдумывая причину. — Тут опять в лесу у лис бешенство. Сказали, проверять надо.
— А…- кивнула тетка. — Понятно!
Она поймала ему цыпленка, передала через забор:
— Хватит одного-то?
— Хватит! — Василь Макарыч достал из кармана брюк несколько монет и протянул ей, но тетка отмахнулась.
— Ладно тебе, сосед…
— Спасибо!
Лесник сунул живого цыпленка в матерчатую самодельную сумку, сел в машину.
Через 10 минут он уже подъехал к Грязному омуту. Выгрузил на берег аккумулятор с ящиком, провода — самодельную электрическую удочку, отобранную у какого-то браконьера пару лет назад, предварительно постелив на землю кусок брезента. Достал ружье, обычную двухстволку-горизонталку «Иж-43», зарядив оба ствола патронами с заговоренной солью. Вытащил из сумки цыпленка, привязав его длинной бечевкой за ногу. Шишок вытащил из машины якорь-кошку на длинной веревке, встал рядом.
Лесник размотал электрические провода. Два подсоединил концами на клеммы аккумулятора и клеммы ящика, два других провода — концами к клеммам ящика, свободные концы опустив в воду у берега на расстоянии около полутора метров.
— Ну, что, начнём? — колдун повернулся к шишку. — Значит так. По моей команде включаешь тумблер на ящике, и по моей другой команде выключаешь. Понял?
— Ох, хитёр ты, хозяин, — отметил шишок. — Ох, и хитёр!
— Понял? — переспросил лесник.
— Да, понял, понял!
Василий Макарович бросил привязанного цыпленка в воду. Тот забарахтался, затрепыхал крылышками. Лесник потянул его на себя. Вытащил на берег. Подождал немного, снова забросил. Еще раз.
На третий или четвертый раз посреди реки, где течения практически не было, вспух и лопнул пузырь воздуха. Потом всплыл островок водорослей. Василий Макарович бросил цыпленка поближе к водорослям. Полудохлый цыплок уже достаточно нахлебался воды и практически не дергался. Островок же стал подплывать к приманке, сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее. Лесник тянул птенца на себя. Водоросли подплыли уже к самому берегу.
— Давай! — крикнул колдун, выдергивая веревку с приманкой на берег. Он подхватил ружье, прицелился. Шишок тем временем щелкнул тумблером.
После разряда водяник, напоминавший громадную изумрудно-зеленую жабу только с хвостом, словно выпрыгнул из воды и распластался на поверхности, раскинув руки-ноги-хвост в разные стороны. Водоросли слетели с широкой лысой головы, обнажив выпученные глаза, зубастый рот и длинные усы. Лесник тут же выстрелил по нему из обеих стволов.
— Вырубай!
Шишок еще раз щелкнул тумблером, выключая ток. Колдун бросил ружье, подхватил тройные острые крючья-кошку, швырнул его, пытаясь зацепить водяного. Кошка воткнулась в тушу позади приплюснутой головы с первого раза. Лесник потянул веревку на себя, вытаскивая существо на берег. Водяной не трепыхался. Несмотря на сравнительно малые размеры — он был не больше метра длиной — тащить его оказалось на удивление тяжело.
— Тащи, тащи его, хозяин! — закричал шишок. — Русалки плывут!
В воде вокруг туши закружились белесые тени. Тащить оглушенного духа-существо стало тяжелее. Лесник поднатужился, рванул, выдергивая водяника на берег. На берегу водяной вдруг очнулся, забился перепончатыми лапами, стал извиваться, словно пойманная рыба, попытался перевернуться, скатиться обратно в воду, где он легко бы сменил ипостась и стать неуязвимым. Шишок сунул леснику в руки ружье.
— Зарядил! Стреляй, хозяин!
Лесник еще раз выстрелил из обеих стволов в упор. Водяник дернулся, даже, кажется, подскочил и затих.
Василий Макарович протащил его еще на несколько метров, вытянул на твердую сухую землю и с облегчением вздохнул-выдохнул.
— Тащи соль!
Шишок сунул ему в руки пачку заговоренной каменной, крупного помола соли. Накануне для усиления эффекта Василий Макарович влил в эту соль немного, всего несколько капель, святой воды из церкви. Этого хватило.
Лесник сыпанул её прямо на середину серой осклизлой туши полурыбы-полуящерицы. Водяник снова очнулся, закрутился, размахивая ручками-ножками. Короткий, но узкий, как у сома, хвост ударил по траве. На теле, куда попала заговоренная соль, завился голубоватый дымок. Соль разъедала шкуру существа-духа до дыр, тело расползалось слизью прямо на глазах. Лесник щедро обсыпал голову, конечности. Водяник заверещал, зашипел и, наконец, замер. Изо широкого рта выпал длинный, раздвоенный черный язык.
— Всё что ли?
Василий Макарович поднял ружье, зарядил еще, выстрелил в голову. Водяник не дернулся. Туша вдруг окончательно потеряла очертания, растекаясь слизью, как медуза на песке.
— Вот теперь всё! Готов!
Колдун устало присел на аккумулятор. Шишок без команды принялся собираться — сначала вытащил и отсоединил провода, потом упаковал ружье-двустволку в чехол, сунул её в машину. Рядом ковылял очухавшийся цыпленок.
— Его тоже забери, Клавке отдадим, — сказал лесник.
— Заберу, — буркнул шишок. — Не оставлять же петушка здесь.
* * *
Договориться или помириться с водяным было практически невозможно. На майские праздники как раз накануне русальной недели два местных тракториста, которых в деревне все немудрёно прозывали «братья-алкоголики», Гришка и Лёшка употребили поллитрушку самогона, которую приобрели у бабки Матрёны. На вторую, чтоб догнаться двум здоровым мужикам, денег, увы, не наскребли, а бабка Матрёна «товар» в кредит категорически не отпускала. Кому из них пришла в голову идея наловить рыбы и сменять её у бабки на живительную влагу, сказать трудно. Однако Гришка вдруг вспомнил, что у него в сарае завалялась пара гранат-лимонок, и «братья-алкоголики» выдвинулись к Грязному омуту, где рыба почему-то всегда была крупнее.
Обе гранаты опустились на дно аккурат возле норы водяника. Взрывы разметали хоровод русалок и оглушили самого водяного хозяина. Разъяренный водяник опрокинул лодку с незадачливыми рыболовами и за считанные секунды утянул на дно Гришку, собиравшего сачком с лодки всплывшую рыбу. Мгновенно протрезвевший Лешка успел саженками доплыть до мелководья, выбрался на берег и побежал за помощью в деревню.
Водолазы, прибывшие из областного центра на следующий день, гришкино тело так и не нашли.
Второй жертвой водяного стал дед Пахом, любивший посидеть с удочкой на утренней зорьке. Его труп, зацепившийся за корягу у брода, после полудня обнаружил тракторист Семен.
Третьим водяной утащил этого самого тракториста Семена буквально на следующий же день, когда тот переезжал вброд на тракторе. Трактор угодил колесом в непонятно, как возникшую вдруг в русле реки яму, и перевернулся.
По деревне поползли сплетни один страшнее другого. Кто-то, в основном, молодежь, над ними смеялся, а кто-то верил.
При этом, водяной напрочь игнорировал шумные компании молодежи, отдыхавшей на берегу. Оставил без внимания даже четырех браконьеров, периодически ставивших сети поперек реки.
Впервые Василий Макарович столкнулся с таким существом, как водяной, в начале 60-х на мало, кому известной речке Вижемской, что в Коми АССР. Жителей одной деревеньки из десяти домов буквально затерроризировал местный водяной хозяин. Людей он, правда, не трогал, но скотина тонула почти каждый день.
Колдун в деревеньке был. Причем старый. И даже не просто старый, а древний, разменявший третью сотню лет. Невысокий тощий остроносый живчик дед Филимон, которого в деревне панибратски звали «дед Филя», выглядел максимум на 65–70 лет. Даже жиденькая козлиная бородка непонятного цвета его особо не старила.
Вообще-то колдуны между собой не ладят. И общаться с коллегами по ремеслу отнюдь не стремятся. Но бывают исключения. Таким исключением стали знакомство и приятельские отношения между Василием Макаровичем и дедом Филимоном.
Дед Филимон охотно делился с Василием Макаровичем опытом, рецептами зелий, а то и заклинаний, по-свойски называя его «Васькой». Собственно, дед и предложил извести обнаглевшего водяного.
— Васька, ведь водяной хозяин он как, — сказал дед. — Сегодня корову притопил, а завтра и бабу какую утащит. Его-то самого изничтожить несложно, даже простому человеку под силу. Только ведь человеку-то энтот гад глаза отведет запросто. Вот в чём загвоздка!
Водяного они приманили молоденькой козочкой, привязанной на мелководье. Дед Филимон дуплетом из ружья оглушил вылезшее на охоту существо. И потом они вдвоём вытащили его оглушенного на сухое место, щедро обсыпав той же заговоренной солью.
— Серебром-то, конечно, его сподручнее оглушить, — сообщил дед Филимон. — Надёжнее. Соль-то водой вымывается, и водяной хозяин в себя приходит. Но уж больно дорого серебром…
— Ты себе преемника-то подглядел? — как-то поинтересовался Василий Макарович, намекая на возможность глянуть в будущее, и пошутил. — Или ученика заведешь?
В книге, доставшейся от своего предшественника Фёдора, он узнал, что тот разглядел того, кому будет передавать свой дар, и поэтому постарался максимально сблизиться с ним заранее.
— Знаешь, Васёк, — ответил задумчиво Филимон. — Почему у нашего племени не принято учеников брать? Ведьмаки берут, травники берут, а бабы тем более. А вот мы нет. Только преемника, да и то перед самой смертью. Знаешь, почему?
Василий Макарович пожал плечами. Про это в книге не было ни строки.
— Ходит такое поверье, — продолжил дед. — Что если ученик лишит жизни своего учителя, неважно как — ножом ли, ядом, огнём — то колдовской дар к нему перейдет без проклятия. А само проклятие останется на учителе. И при этом дар будет очень сильным. Проклятие-то колдовской дар ослабляет. Вот так…
— А я еще лет двадцать-тридцать попыхчу, — продолжил он. — Потом и буду приглядываться, в тарелочку с яблочком посматривать, ко мне кружку с водой подаст.
* * *
Еще год назад дед Филимон «пыхтел» — письмо по почте от него пришло. А когда Василий Макарович уехал от него, обосновался на новом месте, шишок как-то невзначай вдруг сообщил:
— Вот Филимон-то как раз своего учителя и извел.
И пояснил:
— Колдовской дар у него без проклятия. Мы это чувствуем. И слуга у него вялый да непослушный. К старому хозяину так и остался привязанным.