Глава 22 · Снова больница, снова травматология

Легковая машина в нашей деревне была редкостью. Нет, некоторые отдыхающие, особенно, жители столицы нашей Родины имели личные автомобили и приезжали на них в деревню. Но таких владельцев было хорошо, если двое-трое.

Поэтому звук клаксона легковушки да еще и возле нашего дома меня немного удивил. Я только закончил утреннюю процедуру доставки воды из колодца в бочки на огород. На улице возле ворот припарковалась желтая «копейка» — «ВАЗ-2101». Водитель жал на клаксон, удивляя и нервируя соседей. Я вышел на двор с огорода.

— Антон! — за забором стоял мой отец. — Собирайся.

Я подошел к забору, вышел на улицу:

— Здорово, батя!

— Здравствуй, сынок.

Отец выглядел мрачным, а еще и вымотавшимся, уставшим. А еще от него шел ядрёный запах застарелого пота. Насколько я помнил, такого раньше никогда не было: чтобы чистюля-отец и вдруг такой запах, как от… какого-то бродяги-бездомного.

— Собирайся, — сказал отец. — Домой поедем.

Он показал на «копейку».

— Что случилось? — спросил я.

— Мама в больнице, — словно сквозь зубы выдавил отец и попросил. — В реанимации. Поедем, а?

Я замер. Эта новость, словно молот, ударила по сознанию. Всё вокруг вдруг поплыло, потемнело в глазах, внезапно подкосились ноги. Я ухватился за колья забора, чтобы не упасть, потряс головой, пытаясь прийти в себя.

— Как? Не может быть!

Во двор вышла баба Нюша. Увидев отца, она подошла к забору, поздоровалась.

— Заходи в дом, Николай, — пригласила она. Он не обратил внимания ни на неё, её приветствие, ни на приглашение. Словно пустое место.

Я бросился в дом. Собрать вещи было минутным делом. Покидал в сумку одежду, сунул в рюкзак книгу. Не переодеваясь, выскочил на крыльцо, столкнувшись с бабушкой.

— Погоди! — попросила она. — Погоди минутку!

И скрылась в доме. Я пожал плечами. Отец уже уселся в машину рядом с водителем. Через пару минут бабушка выскочила из дома, сунула мне фиолетовую купюру и узелок, в котором прощупывалось что-то мягкое.

— Я тебе блинчиков положила, — сказала она. — Скушай по дороге.

— Мамка в больницу попала, — сказал я в ответ и протянул ей два простых карандаша. — Если вдруг станет плохо, что-нибудь заболит, надо сломать. Если у деда заболит, пусть он сломает. Поняла?

Бабка зажала в руке карандаши, непонимающе поглядела на меня.

— Заговоренные! — на ходу попытался пояснить я. — Наговор на них! На здоровье. Ясно?

Баба Нюша медленно кивнула.

— Я напишу! — пообещал я и побежал к машине, открыл заднюю дверь, упал на сиденье. Водитель тут же газанул. «Копейка» рванулась по проселку.

«С Жихарем и Трифоном не попрощался…» — мелькнула запоздалая мысль.

Всю дорогу мы молчали. Меня откровенно смущал водитель. Я его видел впервые и совсем не хотел выяснять, что случилось. Только на подъезде к городу я поинтересовался:

— Где она?

— В реанимации, — коротко ответил отец.

— В какой больнице?

— В БСМП, — буркнул отец. — Где ты лежал. Только в общей хирургии.

— Мы сейчас едем к ней?

— Нет, — сказал отец. — Сейчас я завезу тебя домой, ты собираешь вещи, а потом мы поедем к моим родителям в Карелию.

— Отвези меня к маме, — попросил я. Честно говоря, никакого желания ехать куда-то в Карелию у меня совершенно не было. Да и не был я там ни разу. Стыдно сказать, но на родине отца я так ни разу и не был, а его родителей видел всего пару раз, когда они приезжали сюда.

— Нас всё равно к ней не пустят, — вздохнул отец. — В реанимацию не пускают никого.

— Бать, отвези меня к ней, пожалуйста, — снова попросил я.

Отец повернулся ко мне.

— Нас к ней не пустят! — повторил он сердито. — Ты русский язык не понимаешь?

— Бать, тогда я сам к ней поеду! — заявил я. — Один!

— Ты не понимаешь… — начал отец.

— Я. Поеду. К маме! — отчетливо, выделяя каждое слово, сказал я. — К маме. В больницу. С тобой или без тебя.

— Нину избили! — почти выкрикнул отец. — Она лежит вся поломанная, в гипсе. Тебя тоже могут так же… Ты понимаешь, нет⁈ Тебе этого мало⁈ Этого же хочешь? А я вот не хочу!

Последние слова он уже прокричал во весь голос. Так, что водитель вздрогнул, невольно вжал голову в плечи и дернулся так, что даже машина вильнула на дороге.

— Хочешь ты или нет, но сейчас я поеду к маме, — продолжал упорствовать я.

— Ладно, — сдался отец. Он посмотрел на водителя, спросил:

— Подвезешь, Дим? Прямо сейчас?

— Да не вопрос, Коль, — водитель даже кивнул, не отрывая глаз от дороги. — Конечно, подвезу.

Отец повернулся ко мне, сообщил:

— Это Дмитрий, мой друг и коллега. Можешь звать его дядя Дима.

— Очень приятно, — буркнул я.

Через полчаса мы были на стоянке у больницы. Я вышел, осторожно захлопнул дверцу. Следом вышел отец, наклонился в открытую дверь к Дмитрию, поинтересовался:

— Дим, подождешь нас полчаса или поедешь?

— Да подожду! — отмахнулся тот. В результате и отец, и я оставили вещи в машине, а сами пошли в больницу налегке. Мне было немного неудобно за свой внешний вид, ведь я даже переодеваться не стал. Так и остался в старых тренировочных трико и потрепанной, хорошо еще не грязной футболке и кедах.

Мы поднялись по высокому крыльцу в приёмный покой, повернули налево. Пройти в отделение травматологии можно было как через отдельный вход, так и через приемный покой. Я выбрал путь покороче. В коридоре, ожидая приёма, на стульях сидели несколько человек: кто-то с замотанной окровавленным бинтом кистью руки, кто-то с босой посиневшей ногой.

— Посторонись! — крикнули сзади. Я прижался к стене. Мимо меня два санитара протащили в кабинет носилки, на которых тихонько постанывал лысый дедуля. Рубашка на животе у него была в крови. Чуть поодаль на носилках молча лежал еще один мужчина, закрытый по самую шею простыней.

Я постарался пройти мимо них побыстрее. Слишком уж тягостное чувство охватывало меня, когда я видел этих больных. Проходя мимо мужика на каталке, я не удержался и мимоходом выпустил в него конструкт «общего исцеления». Заклинание «общее исцеление» отнюдь не панацея от всех болячек, как учил меня наставник. Оно, в принципе, лишь повышает тонус организма, укрепляет иммунитет, в результате чего организм за счет внутренних резервов активнее сопротивляется всяким болезням, в том числе и травмам. Мужик после моего конструкта глубоко вздохнул.

Мы зашли в общую травматологию, прошли по коридору мимо палат и медицинского поста. Медсестра не обратила на нас никакого внимания. Стерильностью и чистотой отделение отнюдь не блистало. А уж про запахи из некоторых палат… Говорят, что хуже всего атмосфера в ожоговом отделении. Здесь было не лучше. Да и больных здесь в коридоре тоже хватало: и на костылях, и с перебинтованными конечностями, и в гипсе…

В конце коридора упёрлись в широкую белую металлическую дверь с круглым окном-иллюминатором и табличкой наверху «Реанимационное отделение». Я дёрнул ручку. Закрыто. Постучал. Отец сзади меня хмыкнул, протянул руку и нажал кнопку звонка, которую я не заметил.

Прошло минут пять. К нам никто не вышел. Я не выдержал, нажал кнопку звонка еще раз, потом еще. Наконец в иллюминатор показалось широкое женское лицо с четко обозначенными пролежнями на щеке. Видимо, спать ей помешали. Я разозлился. Там в реанимации моя мама, а эта… спит!

Жестом я попросил открыть дверь. Щелкнул замок.

— Ну, чего надо?

Дверь чуть приоткрылась. В проёме показалась женщина в мятом белом халате — то ли врач, то ли медсестра. Точно спала, глаза были еще мутными, а на лице четко виднелись следы рубчатой ткани — наверное, диванной подушки.

— Здравствуйте! — начал я. — У меня мама здесь лежит…

— Ну, лежит и лежит, — недовольно оборвала меня медработница. — И что?

— Я хотел бы узнать, как она?

— В справочное обращайтесь, юноша! — отрезала она и попыталась закрыть дверь. Не успела, я просунул ногу в щель.

— Врача позовите, пожалуйста! — попросил я.

— Занят врач, — раздраженно ответила она, пытаясь вытолкнуть мою ногу своей. — Он с больными!

— Пропустите нас, пожалуйста, — вдруг сказал отец. — Мы ненадолго, правда…

Я обернулся. Отец держал в руке сложенную красную купюру — десять рублей. Медсестра (ну, а кто же она еще, если сказала, что врач занят?) посмотрела по сторонам, открыла дверь пошире:

— Проходите! Быстро!

Мы просочились в приоткрытую дверь. Она выхватила купюру из рук отца, опустила в карман:

— Халаты! Накиньте халаты!

На вешалке возле двери висело несколько белых халатов. Мы взяли первые попавшиеся, одели, не застегивая.

— Как фамилия больной?

— Ковалёва Нина Павловна, — ответил я.

— Вторая палата, — она махнула рукой. — Зайдёте в палату, ничего не трогайте. У вас пять минут.

Тётка демонстративно посмотрела на часы.

— Поняли?

Мы синхронно кивнули.

— Я буду здесь! — медсестра скрылась за дверью, на которой красовалась табличка «Лаборатория».

Палата оказалась почти рядом с дверью. Maman лежала на кровати-каталке с закрытыми глазами и вроде как спала. Её отекшее распухшее лицо имело страшный черно-желтый оттенок — кровоподтёки и гематомы теряли свой иссиня-черный цвет. Многочисленные ссадины на лице обильно закрашены зеленкой. Голова чуть выше лба скрыта повязкой. Повреждения тела скрывала простыня.

Из носа торчала трубка. Рядом стояла стойка для капельницы. Сзади меня вполголоса выругался матом отец. Раньше я никогда не слышал от него ни одного бранного слова. Я повернулся к нему:

— А ты её не видел?

Отец мотнул головой и тихо ответил:

— Мне вчера на работе сказали, что её вечером нашли возле остановки. Кто-то вызвал «скорую» и на ней сюда отвезли. Вчера меня сюда не пустили…

Я посмотрел отцу в глаза и попросил:

— Дверь закрой и никого не впускай. Пожалуйста. Потом объясню. Никого не впускай. Мне пять минут надо, не больше.

— Зачем? — удивился отец.

— Надо. Батя, так надо! Всё потом.

Отец пожал плечами, хотел что-то сказать, наверное, возразить, но поймав мой умоляющий взгляд сделал, как я просил. Он закрыл дверь и встал возле неё, подпирая створку ногой — на всякий случай.

Я подошел к maman. На голове, в основном, на лице, ровным розовым цветом светились несколько пятен. На груди под простыней в левой стороне пульсировал темно-красный комок.

«Сердце! — понял я. — Да ещё таким цветом!»

Красный цвет, помнил я, был цветом болезни. Чем он темнее, тем сильнее повреждение или болезнь. Ниже, под этим комком-сердцем светилось еще одно небольшое прямо-таки багровое пятно.

«Кажется, селезенка! И тоже повреждена»

Темно-красным цветом, почти таким же, что и сердце, светилась поясница сзади.

Ну, и по конечностям: на руках, на ногах светились разбросанные красные пятна. Где потемнее (на левом колене), где посветлее.

Я несколько раз глубоко вздохнул-выдохнул.

Сначала выпустил «общее исцеление» и «регенерацию». Тело легко впитало конструкты-заклинания. В магическом зрении было видно, как они волной разошлись по всему телу. Кое-где светло-розовые пятна сразу же поблёкли. Да и багровое свечение стало вроде посветлей.

Потом, действуя жгутом живой энергии, как шприцом, я стал закачивать порции в пятна, начиная с темно-красного сердца, как наиболее жизненно важного органа. Трех условных «порций» оказалось вполне достаточно, чтобы темно-красный цвет стал бледным, почти прозрачным. Потом переключился на селезенку — темно-багровый, почти чёрный комок плоти.

Я протягивал правую руку, направляя энергию в поврежденный орган. Энергия шла по каналам волнами. Мне казалось, что я даже чувствовал это: теплый шар живой силы поднимался из груди в правое плечо, тёк по руке к пальцам, срывался с кончиков пальцев…

Через пять минут я чувствовал себя лимоном, побывавшим под прессом. Промокшая рубашка холодила спину. Волосы на голове слиплись от пота.

Зато maman уже не выглядела безмолвной тушкой. Даже следы кровоподтеков с лица исчезли, а щеки заметно порозовели.

— Идём!

Я, шатаясь, подошел к отцу.

— Всё. Теперь нормально.

Отец приоткрыл дверь.

— Когда она очнётся, — говорил я, автоматически шагая к выходу. — У неё будет жуткий голод. Надо ей оставить покушать.

Я посмотрел на отца.

— Сделай, а?

Из лаборатории выглянула давешняя медсестра. Отец направился к ней, а я вышел в коридор и бухнулся на первый попавшийся стул. Кружилась голова. Даже чуть подташнивало. Всё тело охватила слабость. Я бы даже вздремнул бы немного, прямо здесь, на стуле.

Только я закрыл глаза, как кто-то меня ухватил за плечо.

— Молодой человек!

Я открыл глаза. Перед мной стоял мужчина в белом халате. Я поднял глаза выше. Это оказался бывший мой лечащий врач — Сергей Николаевич! Неожиданно, что сказать? Только что делает хирург из детского травматологического отделения здесь, в отделении общей «взрослой» травматологии?

Я встал:

— Здравствуйте, Сергей Николаевич!

Врач прищурился, внимательно вгляделся мне в лицо:

— Ковалёв? Антон? Что ты здесь делаешь?

Я вздохнул:

— К маме пришел. Мама у меня здесь.

Я махнул рукой в сторону «Реанимации».

— А! Точно! — кивнул Сергей Николаевич. — А я смотрю, знакомая фамилия… А я сегодня дежурю здесь.

— Нина Павловна, если не ошибаюсь? — уточнил он.

— Ага, — кивнул я. Он нахмурился, сжал губы в ниточку.

— Тяжелая ситуация, — хмуро ответил Сергей Николаевич и поправился. — Состояние очень тяжелое. Я смотрел её, сильно ей досталось. И оперировать нельзя — сердце может не выдержать. Сейчас её на поддерживающей терапии держим, может, через пару дней, когда хотя бы чуть-чуть восстановится, будем оперировать.

Он замолчал, потом опять взглянул на меня:

— А ты как себя чувствуешь? Тебе же тоже несладко пришлось?

— Нормально, — я улыбнулся. — Там мой батя договаривается, чтобы её покормили получше…

— Как покормили? — Сергей Николаевич ошарашенно посмотрел в сторону двери. — Она что, очнулась?

— Нет, когда очнется, — пояснил я. — Ей очень сильно есть захочется.

И снова улыбнулся.

— Ну, как мне после комы.

— Подожди! — врач рванулся к двери, столкнулся с отцом. Тот уже выходил. Они поздоровались. Врач оттолкнул отца и скрылся за дверью.

— Валим отсюда! — объявил я и потянул отца за рукав. — Пошли быстрей!

— Куда валим? — возмутился отец. — Что за выражение? Ты не заговаривайся и вообще… Не с пацаном общаешься, в конце концов!

Но за мной следом пошел. Вышли мы не через приемный покой, а раньше. Над очередной дверью в коридоре я увидел табличку с надписью «выход» и направился туда. Дверь выходила прямо в больничный парк. Я быстро устремился к ближайшей скамейке, плюхнулся на неё, откинулся на спинку, раскинул руки, прикрыл глаза.

Честно говоря, меня ощутимо потряхивало. Кружилась голова. Навалилась неимоверная усталость. Состояние было такое, словно я пробежал километров десять без передышки. Причем, болели даже ноги! А ведь я только стоял. Никакой физической нагрузки ведь и в помине не было. А пока дошел до скамейки, чуть не упал!

— Ты чего? — рядом заволновался отец. — Тебе плохо?

— Бать, пять минут, — не открывая глаз, выдавил я. — Сейчас отдышусь.

— Может, врача позвать? — не унимался отец.

Несколько глубоких вдохов, и головокружение вроде как исчезло. Я открыл глаза, довольно улыбнулся.

— Всё нормально.

— Молодой человек, — язвительно поинтересовался отец. — Извольте объясниться!

Я ухмыльнулся. Это словосочетание напомнило мне детство, когда еще отец жил с нами и его периодически вызывали в школу за мои проделки. Вернувшись домой и поставив меня в комнате по стойке «смирно», он выволочку всегда начинал этими словами, словно аристократ какой: «Молодой человек! Извольте объясниться!» Maman тут же уходила на кухню, едва сдерживая смех. А вот мне тогда было совсем не смешно. Порой и ремнем по заднице прилетало.

— Понимаешь, быть, — начал я. — Ты только никому не говори. Никому. Ладно? Обещаешь?

Отец отмахнулся рукой, мол, рассказывай дальше.

— В общем, я могу лечить людей. У меня обнаружились способности колдовать…

— Тьфу! — с досадой сплюнул отец. — Хватит фантазировать! Ты можешь серьезно говорить?

Он нахмурился, очевидно ожидая услышать от меня что-то другое.

— Это правда, бать, — упрямо повторил я. — Никому только не говори. Пожалуйста. Ладно?

— Пошли! — отец резко встал со скамейки, обернулся. — Некогда. Дмитрию ехать надо…

Я поплелся за ним. Ноги подкашивались. Один раз я чуть не рухнул, неловко зацепившись носком стопы за бордюр. Подойдя к машине, я сначала опёрся об неё, постоял чуть-чуть, и только потом открыл заднюю дверь и сел.

Всю дорогу он молчал, совершенно не обращая на меня внимания. У самого подъезда нашего дома (он вышел вместе со мной, Дмитрий тут же уехал) отец сказал:

— Иди, собирайся. Я тебя здесь подожду. Сегодня переночуешь у нас, а завтра я тебя посажу на поезд.

— Какой поезд? — не понял я.

— К бабке поедешь! — взорвался отец. — К моей маме! В Карелию. В Петрозаводске тебя встретят. Всё.

— Я никуда не поеду! — упёрся я. — Пока маму не выпишут, я никуда не поеду.

— Поедешь! — отец подшагнул ко мне вплотную. — И попробуй только возразить!

— Нет, — я попытался отшагнуть, но отец ухватил меня за руку.

— Ладно, идём, — он потащил меня в подъезд. — Я тебе помогу собраться!

Я крутанул рукой, вырываясь из захвата. Это было нетрудно. Труднее было сохранить нормальные добрые отношения с родителем. А он упёрся рогом.

Мы зашли в квартиру. Отец захлопнул дверь.

— Собирайся!

— Я. Никуда. Не поеду! — четко проговорил я и сел в кресло. — В конце концов это нечестно по отношению к маме.

Отец устало опустился на табурет.

— Пойми, я тебе добра желаю, — начал он. — Мать не просто так ведь в больницу попала. Хорошо еще, нож в спину не воткнули.

— Я знаю, — ответил я.

— Вот! — снова повысил голос отец. — Её чуть не убили! А ты следующим будешь!

— Не буду, — упрямо ответил я и добавил, сбивая его с толку. — Знаешь, почему?

Отец замолчал.

— Потому что маму теперь выпишут на днях! — продолжил я. — Не веришь? Давай поспорим? Приходи завтра утром, поговорим, — предложил я.

Когда мы ехали, я «спустил» на отца конструкт «Хвост ящерицы» — заклинание регенерации. Причем вложил в него значительный объем энергии. У отца завтра, по крайней мере, будут проблемы с зубами: новые начнут расти. Сюрприз сделал, чтоб больше не кривился.

Я ухмыльнулся.

— И со шпаной я разберусь сам!

— Разборщик! — хмуро бросил отец, вставая. — Значит так. До утра из квартиры не выходишь. Вечером я к тебе зайду! Всё. А там посмотрим.

Я проводил отца до двери, закрыл за ним замок, надел цепочку. Потом зашел в комнату, опустился на кресло, закрыл глаза…

— Почувствовал себя великим магом? — Герис чувствительно приложил меня указкой по макушке. Я взвыл:

— За что?

На этот раз я оказался в школьном классе за классической партой. Не за столом, а за партой, которые в реальной жизни, наверное, остались лишь в деревенских школах. Герис стоял передо мной с гибкой тонкой указкой и периодически лупил меня то по голове, то по плечам. Фантомные, воображаемые боли в местах, куда попадал удар оказывались достаточно чувствительными.

— Ты ещё спрашиваешь? — ехидно возмутился учитель, на этот раз врезав мне по правому плечу.

— Ай! — жгучая боль заставила меня выскочить из-за парты. Я затряс рукой.

— Сядь, дуралей! — Герис успокоился. Он сел за стол, откинулся назад, на спинку вычурного кресла (наверное, из его реальности — подумал я).

— Не догадываешься?

— Нет, — мотнул я головой.

— Ты сегодня чуть выгорел!

— Это как? — не понял я.

— Ты чуть не потратил весь свой запас энергии! — наставник насмешливо посмотрел на меня. — Если маг тратит всю свою энергию до последней капли, он выгорает! Выгорает! Его магическое ядро теряет возможность восстановления.

— А как же другая энергия? — поинтересовался я. — У меня же два вида — живая и мертвая.

— Ты когда думать научишься? — продолжал ехидничать Герис. — Что будет, если в живом человеке останется только мертвая энергия?

Меня передёрнуло. Я вдруг представил себя в роли такого живого мертвеца. Герис уловил моё настроение, ухмыльнулся:

— Понял, да? Представил себя в виде зомби?

— Кого? — не понял я.

— Зомби, дуралей! Живого мертвеца! Или, еще хуже — лича — живого мертвеца-мага!

Герис уселся на кресло за учительским столом. Кстати, моя парта как-то незаметно для меня трансформировалась в обычный учебный стол.

— Интересно, — словно рассуждая с самим собой, проговорил наставник. — А как бы вы в вашем мире боролись бы с личем? Его же уничтожить практически невозможно. Хм…

— Атомной бомбой! — буркнул я.

— М-да, — согласился Герис. — Атомная бомба — решение всех проблем!

— Ладно! — подытожил он. — Это всё лирика. Прелюдия, так сказать. А сейчас ты будешь под моим чутким руководством учиться контролировать расход силы. Чтобы в дальнейшем не выгореть. Кстати, ты заметил, что в больнице, где находится твоя мать, магическое зрение у тебя проявилось само, без заклинаний с твоей стороны? Это о чём говорит? О том, что ты растешь. Растешь, как маг.

* * *

Сегодняшнее занятие меня утомило меньше, чем предыдущие, хотя и длилось оно гораздо дольше. Я с удивлением обнаружил, что запас маны (как называл наставник магическую энергию) у меня восстановился полностью, хотя в реале прошло немногим более пяти минут.

Когда я вышел из астрала, обнаружил, что жутко хочу есть. На кухне в холодильнике обнаружились три яйца, масло, два треугольных 300-граммовых пакетика молока и ломтик отвердевшего сыра на блюдечке. В выдвижном ящике внизу холодильника катались две небольших луковицы.

Вы ели когда-нибудь омлет из 3-х яиц с сыром на прокисшем молоке? Благо молоко только начинало киснуть. Есть хотелось так, что у меня не хватило духу выкинуть продукт в унитаз, когда я обнаружил, что молоко сворачивается.

Впрочем, омлет с сыром и луком проскочил на ура. Увы, без хлеба, ибо его я тоже не обнаружил. А блинчики, которые завернула в дорогу бабушка, я оставил на тумбочке у maman. В общем, надо было двигать в магазин. Про отцов запрет я даже не вспомнил. Тем более, что нагрудный карман жёг бабкин «четвертной» — купюра в 25 рублей.

Я подхватил матерчатую сумку и вышел из квартиры. Первым объектом моих устремлений был «хлебный», как называли булочную возле нашей школы. Рядом располагался «рыбный», как почему-то прозвали магазин, в котором продавались как молочная, так и мясная, и рыбная продукция. Но вот народ его упорно называл «рыбным».

В «хлебном» я взял буханку черного за 18 копеек и пару рогаликов по 5 копеек, разменяв «четвертной». В «рыбном» купил бутылку молока за 30 копеек, десяток котлет-полуфабрикатов по 10 копеек за штуку (мне их положили в кулёк из серой упаковочной бумаги). В рыбном отделе я увидел и сразу захотел копченую скумбрию. Пара достаточно крупных ошеломляюще вкусно пахнущих рыбин мне обошлись в 80 копеек. Я подумал и взял еще пачку пельменей за 70 копеек. Приготовить их было проще всего.

На следующий день ехать, разумеется, ни в какую Карелию я не собирался, поэтому и закупился продуктами. Кроме того, я планировал нажарить и отвезти котлет maman. Конечно, лучше всего для этого подошло бы варёное мясо, да где ж его возьмешь? Причем уже завтра?

По дороге домой я нарочно прошел мимо цыганских домов, предварительно накинув на себя «каменную кожу» — на всякий случай. Как выяснилось, не зря. Отойдя чуть-чуть подальше, я ощутил, как защипало кожу на спине. Я обернулся. На втором этаже в окне с торца здания колыхнулась занавеска, а меня словно обдало горячей волной жгучей ненависти. За окном явственно просматривалась иссине-черный овальный контур чьей-то ауры — то ли колдуна, то ли ведьмы.

И пощипывание кожи на спине говорило само за себя — так защитный конструкт-заклинание информировал об отраженном негативном воздействии.

Решение пришло мгновенно. Я в ответ сложил пальцы в кукиш и вытянул руку в сторону окна. А вдогонку через направленный кукиш швырнул заклинание-конструкт «дротик» — импульс мёртвой силы. Хотя Герис и говорил, что надо использовать «живую» силу по живым, «мёртвую» по мёртвым, но при этом упоминал, что удар мертвой силой по живому повлечет за собой разбалансировку работы органов и даже их омертвение, которое невозможно будет излечить. Всё зависит от того, сколько вложить силы в силу. Вот такая тафтология получилась.

Кстати, аура за стеной ощутимо поблёкла и стала меньше по размеру — «дротик» попал в цель. Есть!

Задерживаться больше я не стал.

Дальше по дороге зашел к Андрею. Он-то точно должен быть дома. И я угадал.

— Здорово!

— Здорово!

Мы пожали друг другу руки. Андрей отошел в сторону, приглашая зайти.

— Не, — отмахнулся я. — Я домой. Надо продукты выложить. А то пельмени слипнутся, молоко прокиснет. Можешь ко мне зайти?

— Подожди, — сказал Андрей. — Переоденусь.

Он влез в футболку, натянул старенькие трико с пузырями на коленях. Июль только начинался. На улице стояла удушливая жара. В деревне она переносилась легче.

— Пельмени будешь? — я поставил воду. Пока она закипала, уложил остальные продукты в холодильник.

— Давай! — пожрать Андрюха никогда не отказывался.

— Ты когда приехал? — поинтересовался Андрюха, цепляя пельмени с тарелки. Он их обильно полил майонезом, поперчил. Я же просто положил кусок сливочного масла. Maman готовила пельмени иначе. Она просто варила пельмени как суп, добавляла туда картошку, лук и подавала их вместе с бульоном.

— Сегодня, — ответил я. — За мной отец в деревню пригончил. Припряг товарища на «Жигулях».

— В больнице был? — понимающе то ли спросил, то ли подтвердил Андрей.

— Был, — кивнул я. — Там уже всё нормально. Мишка вернулся?

— Не, ребята с лагеря должны в среду приехать.

— У тебя отработка закончилась?

— Ага, — Андрюха довольно улыбнулся, сытно рыгнул, отодвинул пустую тарелку. — Мы недели две ходили, дурака валяли. В одном классе два дня стены красили, в другом три дня стены и пол. А потом краска то ли кончилась, то ли куда-то делась. Из-за неё директор с трудовиком поцапались.

Андрюха хохотнул.

— Шефы две бочки краски привезли. Бочку салатовой для стен и бочку темно-красной для полов. Когда её сгрузили, директор хвастался, на всю школу хватит. Не хватило. Директор трудовику пригрозил милицию вызвать, а тот его послал и заявление на увольнение написал. Сейчас разборки идут. Только это не трудовик…

— Ладно, фиг с ними, — перебил я. — Ты мне скажи, кто мою maman отловил. Что люди говорят?

Андрей вздохнул:

— А то ты не догадываешься?

— Да я догадываюсь. А вот кто, конкретно… Знаешь, нет?

Андрей помялся, ответил:

— Говорят, что Лекса с Янкой Тощим. Только нет их сейчас в поселке. Менты искали, по домам ходили. Не нашли.

— Так их же забрали в армию? — удивился я.

— Сбежали они! — сообщил мой одноклассник. — Или отпустили их. Я думаю, что сбежали. Потому что менты просто так искать не будут. А недели две назад я сам их видел!

— Где?

— Да здесь! Возле своего дома вечером тусовались.

— Значит, где-то здесь тусуются, — задумчиво сказал я.

Андрюха усмехнулся:

— На дачах они прячутся. Сто процентов на дачах.

Вдоль дороги на город от поселка до самого завода километров на пять растянулся дачный кооператив, разумеется, тоже «Химик»: участки по 6 соток да деревянная, иногда кирпичная, хибара с мансардой. Практически каждая семья в нашем посёлке имела такую дачу: грядка лука, грядка моркови, квадрат 5×5 картошки, малина-клубника-смородина да цветы. И домик с крохотной кухонькой и комнатушкой. Такая дача была раньше и у нас, пока maman её кому-то не продала после развода.

Летом, начиная с майских праздников, многие из жителей поселка переезжали на дачи и жили там в иллюзии огорода и деревенской пасторали, благо вода, хоть и сезонная была, и электричество тоже имелось. А некоторые так называемые селяне даже умудрялись установить газовые плиты, запитав их баллонным газом.

Были, конечно, и пустые дачи-участки: брошенные либо оставшиеся без хозяев. В общем, есть где спрятаться-пересидеть.

У Андрюхи в районе солнечного сплетения ярко красным цветом светился какой-то орган. И всё время, пока мы общались, это свечение меня отвлекало и сбивало с мысли. Наконец я не выдержал:

— Андрэ! У тебя живот болит что ли?

Андрей замолчал, посмотрел на меня и выдал:

— Нет. С чего ты взял? Вообще-то у меня диабет с детства.

Точно! Я, честно говоря, забыл. Как-то вылетело из головы. В районе солнечного сплетения кроме желудка у человека находится поджелудочная железа, отвечающая за выработку инсулина в организме. У Андрея был диабет первого типа — поджелудочная инсулин не вырабатывала совсем. Поэтому ему периодически и кололи этот самый инсулин.

Я коснулся рукой его плеча, на самом деле активируя и посылая в него конструкт-заклинание регенерации всего организма. Потом коснулся рукой его солнечного сплетения, посылая в больной орган импульс живой энергии — небольшой, дозированный, больше скорее из интереса посмотреть, получится ли у меня лечение одноклассника?

«Исцеление, — мелькнуло в голове. — Не лечение!»

Кстати, а цвет-то поблёк! Поджелудочная железа стала бледнеть прямо на глазах!

— Не больно? — я снова коснулся Андрюхиного пуза.

— Не-а, — одноклассник с подозрением посмотрел на меня. — А что?

— Ладно, — кивнул я. — Потом расскажу.

И снова пульнул в него импульсом. Красный цвет почти исчез совсем. Поджелудочная светилась бледно-розовым контуром. На всякий случай я воздержался от дальнейших «процедур». Завтра посмотрим.

Тем временем Андрюха что-то рассказывал. Я не вслушивался, думая о своём. Он это понял и отвесил мне подзатыльник.

— Ты чего?

— Я тебе уже минут десять талдычу насчет штанов! А тебе пофиг что ли?

— В смысле? — вскинулся я и поправился. — Извини, Андрэ, задумался… Так что там насчет штанов?

— Я в Доме быта 5 метров джинсовой ткани взял! — сообщил приятель. — Чистая «деним-ёлочка». У Мишки тётка выкройки штанов сделала на 48 размер. У тебя фурнитуры не осталось? У меня сейчас глухо.

Я задумался. Фурнитура какая-то была. Только вот насчет комплектности…

— Сейчас посмотрим!

Я залез в шкаф. Джинсовую фурнитуру — пуговицы, лейблы, этикетки, замки, заклепки — которые мы срезали со старых штанов и курток на пункте приёма вторсырья, я хранил в шкафу в чемодане, расфасованную в пакеты. В каждом пакете — свой комплект, своя фирма́. Здесь ведь как? Главное — комплектность: если «Левайсы», то 6 заклепок, 5 пуговиц-болтов, кожаная потертая этикетка-лейбл, внутренние ярлыки… Полный комплект у меня был только на «Вранглер». Я протянул пакет Андрюхе:

— Держи! Не забудь про швы…

У «Левайсов» шов на штанине был внутренний, у «Вранглеров» внешний.

— Поучи мать борщ варить! Мишка приедет, сошьем.

— Я в доле, — напомнил я. — Вы для себя или на продажу?

— Для себя, конечно!

Андрюха подхватил пакет и ушел.

Я закрыл за ним дверь, присел на диван и привычно вошел в Астрал.

Снова пространство стало учебным классом, а Герис словно ждал меня, сидя за учительским столом. Я поздоровался, рассказал ему про цыган, про мать, попросил совета — прежде всего, как найти виновников? Герис насмешливо фыркнул:

— Меня удивляет твоё поведение! Ты — маг! И скорее всего, единственный маг в этом мире! И ты из этой пустяковины делаешь проблему?

Он встал, подошел ко мне, присел на стол возле меня (точь-в-точь, как наш учитель по истории!).

— Ты — маг Жизни, Смерти и Разума! Неужели ты не можешь справиться с кучкой каких-то маргиналов? Ты⁈

Он отвернулся, встал у доски:

— Ты меня разочаровываешь… Хотя, какой из тебя маг? Так, недоучка-адепт.

— Наставник, — обиделся я. — Вы бы научили меня, как надо…

Я замешкался, не желая произносить слово «убивать», а «защищаться»… Защищаться как раз Герис меня и учил — конструктам-заклятьям «каменная кожа», «каменная кожа плюс».

— А самому догадаться никак? — Герис прищурился. — Ты же уже применял и «дротик», и «понос»? Фактически наработал опыт.

Он отвлёкся, снова встал передо мной и снизу вверх сказал:

— Конечно, существовало в нашем мире мнение, что маги Жизни не должны калечить и тем более убивать. Они ведь по своей сути — целители! Целители! И должны только созидать, спасать!

Его философствование на меня, откровенно говоря, наводило тоску. Лучше бы научиться чему-нибудь лишний раз, ей-богу!

Неожиданно Герис замолчал и уставился на меня в упор.

— Что, надоело?

— В смысле, надоело? — не понял я.

— Слушать мои разглагольствования надоело? — повторил вопрос Герис. — Я к тому, что это не пустая болтовня, не трёп, а теория магии! У вас врачи дают клятву Гиппократа. В своё время когда-то маги жизни тоже давали клятву не причинять вреда никому. Совсем! Потом, со временем жизнь доказала ошибочность этих правил. Сначала клятву скорректировали, обозначив, что маг не должен причинять вреда никому из разумных. А потом отошли и от этого постулата. Хотя бы из-за того, что маги-целители всегда были достаточно богатыми, и они часто становились объектами грабежа и разбоя. А они даже себя защитить не могли.

— А разве нельзя было нарушить клятву? — удивился я.

— Нет, — ответил Герис. — Это клятва Гиппократа у вас носит формальный характер. А слово мага священно, его нарушение повлечет обязательную утрату дара. Маг на клятву свою силу ставит.

— Так, что ты можешь смело защищаться, — подытожил он. — Тем более, что никаких клятв ты не давал! Только дураком не будь. Есть тысячи способов доставить неприятности твоим обидчикам¸ не привлекая к себе внимания.

* * *

И на этот раз я вышел из Астрала совсем не уставшим, полностью восстановившим свой потенциал. Я уже стал замечать, что вхождение и учеба в Астрале меня утомляет всё меньше и меньше, а потенциал, запас магической силы, тем временем восстанавливается быстрее. Только жрать охота. Именно жрать — возникало чувство, будто я голодал не меньше недели.

Поэтому сразу после занятий я, как минимум, съедал пару бутербродов под крепкий сладкий чай. Вот и сейчас я намазал маслом пару кусков хлеба, налил чаю, благо чайник был еще теплым.

За перекусом задумался над словами Гериса, как доставить кучу неприятностей да еще и не привлекая к себе внимания. Покамест никаких идей не возникало.

На улице, несмотря на вечер, было достаточно светло. Жара спала. Я одел джинсы, футболку, обул видавшие виды кеды и вышел во двор.

В песочнице играли детишки-малолетки. На скамейке возле подъезда тётя Маша что-то азартно вещала своим двум товаркам-сверстницам. Увидев меня, прищурилась и без всякого «здрасьте» сообщила:

— Тут твои дружки-приятели с час назад отирались, курили, семечки лузгали, намусорили… Тебя ждали!

— Здрасьте, тёть Маш, — я сначала поздоровался, потом переспросил. — Что за дружки?

— Ну, кто к вам последнее время ходит? — иронично усмехнулась тётя Маша. — Шпана всякая только что и шарится…

— Сталина на них нет! — почему-то буркнул я.

— Зря ты так про Иосиф Виссарионыча говоришь, Антошка, — сказала мне вслед тетя Маша. — Ой, зря…

Я обернулся. Тётя Маша смотрела на меня, прищурившись, словно целясь.

— Да я шутейно, тёть Маш! — я поспешил оправдаться.

— Смотри!

Я дошел до автобусной остановки, подошел к единственному в нашем посёлке киоску «Мороженое». Взял за 15 копеек пломбир в вафельном стаканчике и пошел в сторону цыганских домов с надеждой на возможные идеи. К самим домам я подходить не стал, сел на лавочку на детской площадке метрах в пятидесяти.

Детишки здесь играли редко. В основном, площадку посещали взрослые: тут и столик был, и скамеечки. Можно было и «козла» забить, и пивка попить, а иногда и самогоночки, и посидеть-покурить спокойно. Вечером иногда тут собиралась компанией подростки. Обязательно кто-то приносил кассетник. Несколько раз и я туда захаживал вместе с Мишкой и Андрюхой. Порой и засиживались заполночь.

Оба дома, в которых жили мои недруги, были как на ладони. И все четыре подъезда выходили в мою сторону. Я сидел, кусал мороженку и думал. Лучше бы, конечно, найти этих Лексу и Янку да и сдать их ментам. Только ментам «правильным», а не нашему участковому Дубовицкому. Тем более, что они сбежали из армии и находятся в розыске.

А с другой стороны, ведь они не сами на мою maman накинулись. Их же кто-то натравил. Только вот кто?

Мои мысли прервали три цыганёнка-подростка примерно моего возраста, ну, плюс-минус год, чернявые, вертлявые, словно на шарнирах, которые вышли из подъезда дома и направились прямо ко мне. Все трое значительно уступали мне, что по комплекции, что по росту. Подростки почти бежали ко мне и нагло скалились. Я сидел, смотрел на них и тоже улыбался. Только не как они, нагло скалясь, а безмятежно, словно увидел своих лучших друзей. Первым ко мне подошел тот, что был повыше всех, длинноволосый с черными редкими юношескими усиками.

Он с размаху со всей дури саданул мне ногой по голени. Боли я не почувствовал. А вот пацан взвыл, отбив пальцы, как будто попал не по ноге, а по кирпичу. Заклинание-конструкт «Каменная кожа Плюс» отлично подтвердило свою эффективность. От простого «Каменной кожи» конструкт с «Плюсом» отличался тем, что он был «спящим» и активировался только в момент нанесения ущерба — удара или чужого враждебного заклинания. Соответственно, в «спящем» состоянии энергии он потреблял намного меньше, а держаться мог до бесконечности. Идея разработки этого заклинания принадлежала мне, а вот конструировали, иначе не назовёшь, я с Герисом этот конструкт два занятия, пока не достигли желаемого результата.

В ответ я успел хлопнуть, словно отталкивая, нагловатого цыганёнка ладошкой по бедру, разумеется, добавляя короткий импульс «Хлыста», ориентированного на кратковременное поражение нервного узла. Задира, подвывая, развернулся на 180 градусов, попытался опереться на ногу. Нога, естественно, подломилась в колене. Нападавший упал. Ощущения у него, конечно, были такие, что не пожелаешь и врагу.

Его приятели подскочили следом, я едва успел вскочить. Чуть повернулся, подаваясь назад, пропуская удар кулаком мимо себя. Цыганенок «провалился», а я хлопнул его ладонью по заднице, добавляя импульс того же «Хлыста». Ну а что церемониться?

Этот второй тоже взвыл от боли. А как тут не взвыть, если импульс ударил в поясничный нерв и вызвал мгновенный паралич обеих ног?

Третий, видимо, сообразил, что всё идет не так, как они хотели, и отскочил.

— Ты что делаешь, урод? — истерично заверещал он, отступая назад приставными шагами.

Я демонстративно удивленно огляделся, пожал плечами, развел руками и ответил:

— Я чё, я ничего… Они, вон, сами упали! А вы чё? Чё хотели-то?

Я шагнул к нему. Он опять отскочил, сохраняя дистанцию, изобразил что-то вроде боксерской стойки. Я даже руки не стал поднимать, только опять ему улыбнулся:

— Ты что, дурачок, что ли?

Он попятился назад, не опуская рук. Его друзья-подельники, подвывая, потянулись за ним: один ползком, опираясь только на руки, другой — прыгая на одной ноге, волоча больную ногу.

Меня разбирал смех. Я еле-еле сдерживался, чтобы не заржать во весь голос.

— Ну, ни хрена себе, ты их… — добавляя ядрёное словцо, сказал кто-то сзади. Я обернулся. Сзади стояли два парня из параллельного класса здоровенный бугай Воронин Олег по прозвищу Ворона и Колокольников Кирилл по прозвищу Звонок. Оба ухмылялись, Воронин смолил папиросу, держа её, как ему казалось, по-блатному — зубами.

— А я думал, тебе помощь нужна, — продолжал Олег. — Мы вот тут к тебе рванули. А ты сам справился. Лихо ты их…

Я в очередной раз пожал плечами:

— Да они сами попадали! Я к ним даже пальцем не коснулся. Под ноги смотреть надо! Вон, сколько корней повылазило.

— Приборзела шпана, — меланхолично заключил Кирилл. — Давно пора их на место ставить.

— Пора, — согласился Олег и снова обратился ко мне. — Ну, ты, если что, зови!

Кирилл мне подмигнул. Они развернулись и зашагали прочь. Странно, в школе я с ними особо не дружил. Отношения ограничивались «здравствуй и прощай», а тут… Мне было приятно.

По дороге домой я опять ощутил непонятное беспокойство. Обернулся и увидел, как в окне на втором этаже цыганского дома дернулась занавеска.