Глава 23 · «Менты замели. Дело шьют!» (почти по Булгакову)
Меня разбудил громкий стук в дверь. Видимо, долбились уже давно, раз перешли от рук к ногам. Кстати, звонок почему-то не сработал. А может, и сработал, только я не услышал. Перед сном еще раз сходил в Астрал, позанимался с Герисом больше обычного. Конечно, кроме учебного материала опять огрёб от него нравоучений и нотаций вместе со всякими болезненными аргументами, вроде воздействий указкой по спине, плечам и макушке за якобы неоправданный поиск приключений на «пятую точку». Больно, но действенно. Даже когда вышел из Астрала, всё еще было больно.
Включил свет, посмотрел на часы. Половина двенадцатого ночи. Встал, сунул ноги в шлепанцы, подошел к двери, поинтересовался:
— Кто там?
— Милиция! — я узнал голос нашего участкового майора милиции Дубовицкого. — Открывай!
Неужели выздоровел? Прошел понос?
— Дома никого нет, — сообщил я через дверь и добавил. — Взрослых нету.
— Открывай! — Дубовицкий взревел и матерно выругался. — Или дверь выломаю!
Он еще раз ударил в дверь, на этот раз посильнее. Видимо ногой. Замок чуть не вылетел из пазов. Стояк угрожающе затрещал.
— Прекратите шуметь! — раздался женский голос. Кто-то вышел на лестничную площадку из соседей. — Ночь на дворе. Вы спать мешаете! У нас тут ребенок маленький!
— Идите домой, гражданочка! — вызверился в ответ Дубовицкий на неё. — Не мешайте работать!
— Женщина, вызовите милицию! — крикнул я через дверь. — Пусть приедут, разберутся…
— Я тебе сейчас вызову!
Он опять ударил по двери со всей дури. Замок жалобно хрустнул, силуминовый язычок треснул и сломался. Дверь распахнулась. Следом за ней в квартиру влетел участковый. Я успел отшагнуть в сторону, только совершенно случайно вытянул ногу, об которую он и споткнулся. Дубовицкий растянулся в коридорчике, едва не ударившись головой об стену. Следом за ним в квартиру ворвался еще один милиционер с погонами сержанта, попытался ухватить меня за шею. В дверном проёме показались еще две фигуры: какой-то незнакомый мне невысокий чернявый мужик в кепке, надвинутый чуть ли не на глаза, и старая цыганка, которую все звали «бабка Зара». Я увернулся от руки сержанта и заорал:
— Пожар! Горим!
От неожиданности и Дубовицкий, и тот, другой милиционер замерли. В коридоре защелкали замками двери. Чернявый с бабкой Зарой направились вниз по лестнице на выход, не желая участвовать в перепалке с моими соседями.
— Какой пожар? — не понял сержант. — Где?
— Пожар! — продолжал орать я. — Караул! Горим!
На лестничной площадке хлопнула одна дверь, затем другая, третья…
— Где пожар?
На лестничной площадке перед нашей распахнутой дверью показались соседи — тётя Маша, дядя Володя из «двушки» слева, дядя Ваня из квартиры сверху. Тётя Маша заглянула в дверь и зычно поинтересовалась:
— Что это за безобразие?
Дубовицкий подошел к двери, злобно сказал:
— Не мешайте работать органам!
И попытался закрыть дверь. Не тут-то было! Тётя Маша подставила ногу, толкнула майора в грудь, вошла в прихожую:
— Ты что это, майор, за бардак вытворяешь? Двери по ночам советским гражданам ломаешь? Детей пугаешь? Совсем берега попутал?
— Не мешайте работать, гражданка Киселева! — Дубовицкий опять попытался вытолкнуть тётю Машу за дверь, упираясь своими руками ей в плечи. Тронуть необъятную грудь боевую бабушку он не рискнул. А вот тётя Маша в ответ легко отбила его руки да ещё и заорала:
— Ты куда ручонки свои тянешь?
Она развернулась и гаркнула:
— Вовка! Дуй к автомату, звони 7−00–12, вызывай опергруппу на мой адрес. Дежурному скажешь, что я просила.
Сосед дядя Володя, мужик лет 50-и с хвостиком подорвался вниз по лестнице. Дубовицкий с тоской посмотрел ему вслед и вздохнул:
— Ну, вот тётя Маша, что ты вечно лезешь, куда тебя не просят, а?
Телефон 7−00–12, номер которого назвала тётя Маша, принадлежал дежурному областного УВД. Кем же тогда была наша соседка, если дежурный УВД должен был её знать, причем по имени?
Да и Дубовицкий вдруг реально напугался. Выглядел он, конечно, уже совсем не так, как месяц назад. Некогда пухлые щеки обвисли брылями, лицо из багрового стало каким-то серым. Мундир болтался, как на вешалке. А ведь раньше, буквально с месяц назад участковый мог застегнуть пуговицы на кителе только при глубоком выдохе!
Он обернулся, посмотрел на меня, потом на соседку. Сержант, который ворвался в квартиру вслед за ним, бочком-бочком выскочил и побежал вниз по лестнице.
— Ты чего к ребенку пристал? — продолжала негодовать тётя Маша. — Он после операции, а ты на него с кулаками⁈ Совсем совесть потерял со своими цыганами! Давно в инспекцию по кадрам не вызывали? Так я тебе устрою!
Она замолчала, переводя дух, перешагнула порог квартиры, глянула на дверной замок, хмыкнула:
— Ну, всё, Игорёк, считай, допрыгался!
Дубовицкий сплюнул на пол прямо у меня под ноги в прихожей:
— Ладно, увидимся ещё!
Он вышел. Хлопнуть дверью не получилось. Сломана она была. Тётя Маша прошла на кухню, уселась за стол, скомандовала:
— Антон! Поставь чайник. Будем наряд ждать. А вы, — она обратилась к соседям, мявшимся на лестничной площадке, — тоже ждите! Милиция приедет, объяснения отбирать будет! Ждите, чтоб заново вас не будить.
Время было уже заполночь.
На удивление наряд — капитан и два сержанта — приехали достаточно быстро, не прошло и получаса. Первым в квартиру и, сразу на кухню, прошел, конечно, капитан. Сержанты остались стоять в прихожей. Я вынес им табуреты:
— Садитесь, пожалуйста!
— Садятся в тюрьму, — мрачно пошутил один. — Правильно говорить, присаживайтесь.
— Тогда стойте, раз не нравится! — отозвалась с кухни тётя Маша. — Антон, дай еще кружку. Налей чаю капитану!
— Капитан милиции Шишкин, уголовный розыск, — капитан протянул тёте Маше удостоверение. — Старший дежурной опергруппы УВД.
Тётя Маша внимательно посмотрела документ, кивнула, сообщила:
— Киселева Мария Гавриловна, пенсионер.
— Я в курсе, товарищ полковник! — отозвался капитан.
— Хм… Помнят! — довольно ответила тётя Маша. — Тут такое дело, капитан… Кстати, можно тебя по имени-отчеству называть? Нет возражений?
— Какие возражения, Мария Гавриловна? — усмехнулся капитан. — Только лучше просто по имени. Молод я еще, что б Вы меня по имени-отчеству звали.
— Ну, по имени, так по имени, — согласилась тётя Маша. — Так вот, Вениамин, наш участковый майор Игорь Михайлович Дубовицкий совсем зарвался. Среди ночи вместе с местными жителями, представителями так называемой негативной среды, ворвался в дом к несовершеннолетнему Антону Ковалеву, сломал ему дверь…
— Ковалеву Антону? — капитан повернулся ко мне. — Ты Ковалев Антон? Ты недавно выписался из травмотологии БСМП?
Я кивнул.
— Ладно, — капитан повернулся к тёте Маше. — Рассказывайте, Мария Гавриловна!
И тётя Маша стала рассказывать. В основном, разумеется, про Дубовицкого. Капитан разложил папку, вытащил бланки протоколов, ручку. Постепенно по мере длительности повествования его лицо становилось всё мрачнее и мрачнее.
Я принёс из комнаты стул, протиснулся на кухню, сел возле газовой плиты. Когда бабушка закончила своё повествование, Шишкин поинтересовался:
— Заявление будете писать?
— А как же! — вскинулась она. — Буду! В отношении хулиганских действий сотрудника милиции в ночное время. И он тоже!
Она махнула в мою сторону рукой:
— В отношении незаконного проникновения в жилище несовершеннолетнего в ночное время, нанесения легких телесных повреждений и порчу имущества. Кто ему дверь чинить будет, а?
Капитан устало качнул головой:
— Пишите!
Он протянул тёте Маше лист бумаги, ручку.
— А вы, — он повернулся к подчиненным. — Отберите объяснения у соседей!
Сержанты встали.
— Есть! — буркнул один.
— И не вздумайте там им надиктовать, мол, ничего не видели, ничего не слышали! — вскинулась тётя Маша. — Я проверю…
Милиционеры ушли. Шишкин обратился ко мне:
— А почему участковый к тебе привязался? В чём причина? Чем ты ему так насолил?
Тётя Маша даже мне ответить не дала.
— Его цыган пьяный на машине сбил! Дубовицкий взятку от его соплеменников получил, чтоб дело прикрыть. Вот он и начал обхаживать. Сначала мать, пока Антошка в больнице лежал. Потом уже их двоих, стоило ему из больницы выйти. Отказную просил написать. А когда его мать цыганва избила, да так, что она в больницу попала, участковый даже искать никого не стал. Хотя всем известно, кто это сделал и где они отсиживаются!
Я сидел и молчал, мысленно восхищаясь словоохотливой соседкой. А тётя Маша продолжала:
— Первый раз он к его матери вообще с цыганами пришел. Если бы не я, они б еще тогда её убили! Вон Ирину Ерёмину в прошлом году снасильничали и убили, а Дубовицкий мало того, что палки в колёса следствию вставлял, так вообще все материалы проверки барону показал, все жалобы, которые родители писали.
Характер повествования у соседки был то просторечный, а то вдруг весьма специфический. Мне показалось, что тётя Маша словно играет роль недалёкой бабки, но иногда срывается, допуская оговорки, характерные для образованного человека со специфическим образованием, и, скорее всего, юридическим. И почему-то я вдруг подумал, что ни капли бы не удивился, узнав, что соседка свободно владеет иностранным языком, а, может, что скорее всего, двумя-тремя. Эдакий Штирлиц на пенсии, только в юбке!
Заявление она написала. Шишкин убрал его в папку, протянул мне чистый лист бумаги:
— Пиши!
— Что писать?
— Заявление на Дубовицкого пиши! — влезла тётя Маша. — Всё пиши! Как он к твоей матери приходил с требованием написать отказ от претензий к Прохорову. Как угрожал тебе…
Я попытался возразить, но тётя Маша меня оборвала:
— Я сама слышала, что он грозил тебе и твоей матери проблемами. Ты-то уехал, а твою мать чуть не убили! Пиши давай!
Я подробно изложил весь пасквиль на нашего участкового, благо на память теперь не жаловался. Первым, разумеется, моё заявление прочла тётя Маша. Она ловко выхватила его у меня из рук, когда я протянул бумагу капитану. Шишкин от неожиданности даже закашлялся.
— Хороший у тебя почерк, — она одобрительно кивнула головой. — Всё разборчиво и подробно. И про умышленную порчу имущества тоже, то есть про сломанную дверь.
Заявление перекочевало к Шишкину. Капитан прочёл его, покивал головой, посмотрел на меня, поинтересовался:
— Точно, всё так и было?
Я не понял, про какой эпизод он спрашивал, но на всякий случай утвердительно кивнул. Шишкин достал еще один лист бумаги, написал на нём несколько цифр и свое имя-отчество:
— Это мои рабочий и домашний телефоны. Если возникнут проблемы, звони в любое время. Понял?
Я опять кивнул.
— Ну, а завтра-послезавтра я к тебе еще раз заеду. Вдруг что-то уточнить надо будет. Когда лучше? В какое время?
— Да лучше с утра, — ответил я. — Часов в десять самый раз, если что. Сейчас же каникулы.
В проеме двери показались милиционеры. Шишкин встал, подошел к ним:
— Объяснения взяли? Тогда поехали!
Он повернулся к нам, сообщил:
— Мы в опорный пункт доедем, участкового вашего с собой заберем в Управление.
И усмехнулся:
— Если вы, конечно, не возражаете.
Мы с тётей Машей, разумеется, возражать не стали.
Они уехали. Тётя Маша закрыла глаза, глубоко вздохнула, сказала:
— Сейчас, Антон, посижу минуточку и пойду. А то поздно уже.
Она, тяжело, с присвистом, дыша, облокотилась на стол. Лицо у неё стало совсем бледным.
— У тебя валидол есть? — еле слышно попросила она. — Как некстати-то!
Я бросил взгляд. У тёти Маши сердце в груди полыхало темно-багровым цветом. При этом пятно прямо на глазах росло, увеличиваясь в размерах, а его цвет становился всё темнее и темнее.
Старушка стала заваливаться лицом на стол. Я поспешно кинул в неё конструкт «исцеления», потом «регенерацию», ну, и, разумеется, до кучи пустил сгусток, эдакий лохматый шар, как я его видел, «живой» силы прямо в сердце, на всякий случай, лишним не будет, чтоб подстегнуть, а ну как вдруг встанет?
Очаг багрового огня так же быстро стал терять свой цвет, бледнея с каждой секундой.
Минуты две спустя тётя Маша подняла голову, посмотрела на меня и шумно выдохнула:
— Фу! Аж голова закружилась.
— Посиди, тёть Маш! — попросил я её. — Ты что-то вся никакая стала.
Тётя Маша подозрительно посмотрела на меня, повела плечами.
Красным цветом светились суставы в кистях рук, коленях и стопах. Я кинул по импульсу в каждый сустав. Красный цвет стал бледнеть. Тётя Маша согнула в локте одну руку, покрутила кистью, посмотрела на неё. Потом так же вторую. Встала. Повернулась.
— Засиделась я у тебя, — сказала она и громко крикнула. — Вовка! Володька!
В открытую дверь заглянул сосед. Заглянул сразу же, как только тётя Маша его позвала, словно стоял на лестничной площадке.
— Видишь, дверь пацану сломали? — скомандовала тётя Маша. — Прямо сейчас возьми молоток, подбей замок. Негоже спать с открытой дверью, когда всякая шантрапа по улице шарится! Помоги по-соседски.
Дядя Володя разве что едва не козырнул бабке, удивив меня в очередной раз. Он ушел, видимо за инструментом, а тётя Маша уже на выходе из квартиры, у самой двери повернулась ко мне и негромко сказала:
— Я всё поняла. Спасибо тебе. И это… Не надо про это рассказывать никому. А то всё это может плохо закончиться.
Она ушла. Дядя Володя возился с дверью недолго. Он раскрутил замок, подбил косяк какой-то планкой, укрепил, прикрутив поверх неё на шурупах металлическую пластину. Снова воткнул замок.
— Дай ключ, проверю! — попросил он.
Я протянул ключ.
— Отлично! Всё работает!
— Спасибо, дядя Володя! — поблагодарил я.
— Нальёшь как-нибудь, — смеясь, ответил сосед.
Мысленно я с этим согласился. Запер дверь и пошел в комнату на свое место — на диванчик за шкаф. И, едва коснувшись головой подушки, моментально уснул. Странно, но в эту ночь мне снился яркие красочный сон — про меня, маму, друзей и, почему-то, море…