Глава 28 · Больничные эксперименты Захара Петровича
На следующий день я встал с твёрдым намерением восстанавливать спортивную форму. Поэтому, сразу же после посещения санузла одел шорты, влез в старенькие кеды и трусцой направился на стадион.
Пробежал 5 кругов вокруг футбольного поля, даже не запыхался. Потом отжался, упираясь на нижнюю скамью трибуны, поприседал. Запрыгнул на турник. 20 раз подтянулся на одном дыхании. Развернулся и легкой трусцой побежал обратно домой, прислушиваясь к организму.
Организм вроде не протестовал. Даже ноги не заболели.
Я поставил чайник. Пока он закипал, принял душ.
За завтраком соображал, что отвезти в больницу maman? Чем её покормить? Котлеты отвез вчера. Картошку-пюре тоже. Да у меня и самого в холодильнике пустовато. Кроме копченой рыбы ничего нет.
Я снова залез в картонный ящик в стене под подоконником, так называемый «холодильник». Когда строили эти дома, холодильник, полагаю, был не в каждой семье. Вот и предусмотрели товарищи-строители облегчить участь советского человека. Только зимой приходилось «утеплять» эту нишу, забивая отдушину на улицу тряпками.
Пока варились остатки прошлогодних картофельных запасов — я наскрёб всего четыре более-менее нормальных не подгнивших и не почерневших картофелины — собрал сумку для maman: всё, что она просила. Насчёт идеи с доппайком выручил отец.
Он постучал как раз в тот момент, когда я сливал воду из кастрюльки.
— Я не буду заходить, — сообщил он. — Думаю, мне смысла ехать нет. Ты сам всё отвезешь. Проведаешь. Так?
Я пожал плечами. Он протянул мне «пятёрку»:
— Купи баночку сметаны, грамм 200 сыра, шоколад, пару булочек. Ну, там посмотришь сам, в общем.
Я угукнул, деньги взял, помялся:
— Этого много.
— Сдачу оставь себе, — сыронизировал отец, а потом, чуть помявшись, сказал. — Ты правда можешь вот так лечить?
Он покрутил пальцами рук. Тут уже усмехнулся я.
— Не, бать, я так… — я покрутил пальцами рук, пародируя его. — Не умею. Я вот так…
И крутанул кистями в другую сторону.
— Ты скажи, что надо-то? — спросил я.
— Тут такое дело, — отец смутился. — Катя моя беременная. 4-й месяц пошел. И у неё что-то непонятное: то голова кружится, то обморок. Врачи говорят, всё в пределах нормы. Может, посмотришь, а?
Я улыбнулся:
— Бать, конечно, посмотрю! Можно даже сегодня. Как приеду…
— Я тогда к тебе часа в три зайду?
— Договорились!
Отец хлопнул меня по плечу. Впервые вот так хлопнул. Как равного.
И ушел. А я стал собираться дальше.
Maman меня встретила в коридоре. Вид у неё был прямо-таки совсем не больной. Даже поправляться начала. Щечки надулись.
Мы обнялись. Она, чуть смущаясь, чмокнула меня в щеку. Я сел на кушетку, стоящую рядом с входом в палату, поставил на неё сумку. Maman села рядом.
— Представляешь, мои соседки считают, что ты мой брат! — смеясь, сообщила она. — А я возьми и скажи, что ты не брат, а ухажёр. И они поверили!
— Ну, а что? — улыбнулся я. — Ты у меня вон какая красотулечка! Совсем не скажешь, что ты дама бальзаковского возраста…
— Ах, ты поросёнок! — maman, шутя, отвесила мне затрещину.
— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался я.
— Да вроде нормально, — ответила maman. — Врачи говорят, что надо обследоваться, что непонятно всё… А у меня всё отлично, ничего не болит. Ох, я и выспалась сегодня!
Maman потянулась.
— Красота!
— Ты вещи отнеси, — я кивнул на сумку. — Что там не нужно, отдай.
— Ах, ты ж мой хозяйчик, — maman снова чмокнула меня в лоб, подхватила сумку и ушла в палату. Мне показалось, что она не только поправилась, в смысле, выздоровела, но и помолодела.
Из палаты она вернулась очень быстро, успев одеть халат, который я ей привёз, сунула мне в руки пустую сумку.
— Пойдем на улицу!
Maman показала мне еще один выход на улицу, прямо напротив её палаты. Мы отошли подальше, сели на лавочку.
— Ну, рассказывай, как ты без меня там живешь, скучаешь, страдаешь, плачешь в одиночестве в темноте?
Её шутливый тон прибавил мне настроения. Я, едва сохраняя серьезное выражение на лице, подтвердил:
— Очень скучаю, плачу, страдаю, голодаю, тётю Машу объедаю!
Мы засмеялись.
— Да всё нормально, — сообщил я. — Батя меня из деревни привёз. В магазин я сходил, продуктов набрал. Менты приходили. Мы с тётей Машей заявления им написали.
— Какие заявления? — maman напряглась. — Какие менты?
— А разве к тебе не приходили? — я осторожно «перевел стрелки». — Насчет нападения?
— Пока нет, — maman покачала головой.
— Ну, и фиг с ними! — я махнул рукой и шутливо сказал. — Ты это, давай, поправляйся! Нечего тут разлёживаться!
— Завтра скажут, — ответила maman. — Врачи консилиум собирать будут. Сегодня еще два рентгена после обеда сделают. Утром анализы взяли.
Она вдруг погрустнела, обняла меня, положила голову на плечо.
— А отец не захотел придти?
— Мам, — я тоже прижался к ней. — У него своя семья…
— Ладно!
Maman чуть отстранилась от меня, зачем-то погладила меня по плечу, вздохнула.
— Я тебе там пару книг привёз, — сообщил я. — Лежи, отдыхай! А выйдешь, может, в отпуск куда-нибудь рванём?
— Куда? — грустно усмехнулась maman. — У нас в этом году сплошные больничные. Кто меня в отпуск отпустит? Да и денег нет.
— Так, что только обратно к бабке в деревню! — подытожила maman, вставая с лавочки. — Пойдем, сыночек. Проводишь меня до палаты…
В коридоре перед дверью maman вдруг ухватила меня за рукав:
— Тут с детской травматологии, где ты лежал, твой бывший лечащий врач заходил. Помнишь? То ли Сергей Иванович, то ли Сергей Николаевич. Очень просил к нему подняться. Хочет на тебя посмотреть, как ты себя чувствуешь. Сходи, пожалуйста!
Я непроизвольно почесал затылок. Новость была несколько неожиданной. Если Сергея Николаевича интересовало моё здоровье, почему вдруг он спохватился именно сейчас?
На прощанье чмокнул maman в щечку и пошел по лестнице вверх, в детскую хирургию-травматологию. Вот такое у нас размещение отделений в больнице скорой медицинской помощи: травмпункт на первом, рентген на шестом. Лифт не работает.
Шутка. Лифт работал. Но я прошелся пешком. Точнее, бегом. На одном дыхании. Зашел в отделение, прошел к ординаторской, постучал, заглянул в кабинет:
— Здрасьте! А Сергея Николаевича можно увидеть?
В кабинете среди столов, заваленных бумагами, сидела одна худенькая врачиха в громадных в пол-лица очках. Она подняла на меня глаза, махнула рукой, причем так, что у неё выскочила ручка:
— Он у заведующего! Туда идите. Не мешайте работать!
— Спасибо!
Кабинет заведующего, как я помнил, был чуть подальше по коридору за углом первая дверь. Я подошел, стукнул раз и, не дожидаясь ответа, открыл дверь:
— Добрый день! А Сергей Николаевич здесь?
В кабинете за приставным столом друг напротив друга сидели Сергей Николаевич и заведующий Захар Петрович (его имя я прекрасно помнил — еще раз отдельное спасибо товарищу Герису!). Оба взглянули на меня, потом переглянулись между собой.
— Приземляйся! — весело предложил Захар Петрович, показывая рукой в сторону кресла. — Рассказывай, как ты себя чувствуешь? Есть ли какие головокружения? Голова болит? Тошнота? Ходишь как, нормально?
Вывалив на меня всю эту кучу вопросов, касающихся моего здоровья, завотделением, этот добрый старый дядька, замолчал в ожидании ответов.
У меня же сложилось впечатление, что все эти мои ответы насчет моего здоровья ему, в принципе, и не нужны, что всё это так, для затравки беседы, для отвода глаз. Ну, не ощущал я, чтобы его так сильно интересовало моё состояние.
— Всё хорошо, — нейтрально ответил я. — Жив, здоров.
— Это радует, — задумчиво заметил Захар Петрович. — Что всё хорошо…
— Я вас не задерживаю, — он взглянул в сторону Сергея Николаевича. Тот кивнул и вышел.
— Это хорошо, — повторил Захар Петрович. Старичок (а кем же он мне еще казался?) встал, обошел стол, сел в кресло рядом со мной.
Пару, может, дольше, минут мы молчали. Врач то ли не решался заговорить, то ли изучал меня, буквально сверля взглядом. А мне и сказать было нечего. Он меня пригласил к себе, не я его, в конце концов!
Я уж, честно говоря, хотел на него слегка надавить магией Разума, благо Гесер пару конструктов показал-смоделировал — подчинения и правды. Особо магией Разума он со мной не занимался, разве что с основами ознакомил да несколько конструктов продемонстрировал, парочку заставил заучить.
Я изобразил на лице честно-благородно-придурковатый вид, уставившись собеседнику в переносицу. Захар Петрович сдался первым, опустил взгляд и выдал:
— Понимаешь, я догадываюсь, что ты обладаешь определенными способностями. Причем, такими, которые не поддаются научному объяснению. Так, не перебивай, молчи!
Он нервно встал, вытащил из кармана белого халата пачку «Родопи», выбил одну сигарету, сунул в рот, прикурил от спичек. Выпустив клуб дыма в потолок, он повернулся ко мне и продолжил:
— Сначала твоё внезапное выздоровление, когда у тебя фактически не было шансов выжить. Далее: все дети вокруг тебя выздоравливают, причем от таких болезней, которые считаются неизлечимыми. И, наконец, неожиданно резко выздоравливает твоя мать.
Я молчал. Он затушил сигарету в пепельнице, сел напротив:
— Если первые два случая связать непосредственно с тобой было нереально, то вот третий всё расставил по своим местам.
Я пожал плечами, предпочитая отмолчаться. Молчание — оно, как говорится, золото… А тут еще реально запахло тем, о чём мне всё время твердил Гесер.
Не выдержав, Захар Петрович снова заговорил:
— Я не знаю, как ты это делаешь, но ты должен помочь…
Он резко замолчал. Я осторожно ответил, тщательно взвешивая каждое слово:
— Всё это интересно, Захар Петрович. Но я не понимаю, причём здесь я, и что я кому-то должен? Кому я что-то успел задолжать?
— Там в палатах лежат больные дети! — резко ответил Захар Петрович, повышая голос. — Мы тебя вылечили, ты должен нам помочь вылечить их! Дети… Там 7-летняя девочка с лейкемией лежит. Переломы голеней. Состояние вроде бы стабилизировалось, но…
Он замолчал, словно ему не хватало воздуха.
— Она продолжает умирать…
Поначалу я был просто взбешен от логики этого врача: мы тебя вылечили, а ты должен помочь вылечить! То есть, это они меня вылечили. Не я сам. А других вылечить они, как меня, они не могут. Сюр какой-то! Да еще он попытался наорать на меня. На меня ни maman, ни батя никогда голос не повышали!
Но вот после его сообщения о девочке я сразу сдулся. Просто представил её… Совершенно по инерции я попытался что-то возразить. Но перед лицом вдруг так отчетливо встал образ этой самой девочки.
— Захар Петрович, — я попытался привести последний аргумент. — Вы сегодня после работы пойдете домой. Так?
Завотделением, соглашаясь со мной, кивнул головой.
— А я куда пойду? — усмехнулся я. — Вы об этом подумали? В подвал или палату секретного научно-медицинского центра, где койка к полу прикручивается. Чтоб там надо мной всякие опыты ставили с целью узнать, как это у меня получается. Тогда я уже никаких детей лечить не буду. При благоприятном раскладе всяких чиновников… Или не так?
— А там на весах жизнь ребенка, — Захар Петрович встал, открыл окно, опять достал пачку сигарет. — Ей осталось жить всего 2–3 дня. Хочешь на неё посмотреть?
Он посмотрел на меня, кисло улыбнулся, отвернулся, закурил.
— Ей уже никто не поможет. Может, всё-таки попробуешь?
Я задумался. Хитрющий старикан бил, что называется, ниже пояса. Отказаться я уже не мог.
— Мне надо подумать, — сказал я. — Сосредоточиться. Вы можете меня оставить минут на 5–10? И не мешать мне?
— Здесь или где? — Захар Петрович с живостью обернулся. — Ты поможешь?
— Мне надо настроиться, — я говорил ровно, не поднимая глаз, уже приняв решение. — Побыть одному, чтобы никто не мешал. Лучше всего здесь.
Я встал, подошел к врачу вплотную:
— Выйдите, пожалуйста, постойте за дверью, чтобы никто сюда не зашел.
Врач пожал плечами.
— Это важно, — повторил я. Захар Петрович пожал плечами, подошел к двери, обернулся, спросил на всякий случай:
— Ну, я пошел?
Я кивнул ему. Дождавшись, когда он закроет дверь, пересел в кресло, откинулся, привычно вошел в астрал.
* * *
— Молодец, что догадался!
Я снова очутился в учебном классе с одной партой и учительским столом, за которым одетый в костюм-тройку, белую рубашку и темно-синий галстук (ну, вылитый наш учитель истории!) восседал Герис.
— Я думаю, что с этой болезнью ты не справишься, — сообщил он. — Поэтому правильно сделал, что обратился ко мне. Долго обсуждать не будем. Сделаем так: ты заходишь в палату к пациентке, входишь в астрал. Дальше всё сделаем вместе вдвоём. И для тебя лишний урок будет.
— Это ещё не всё.
Герис встал из-за стола, сунул руки в карманы (я снова вспомнил про нашего учителя истории — его стиль, его манеры — один к одному!).
— Мне категорически не нравится поведение этого Захара Петровича! — сообщил он, наклоняясь ко мне. — Лечение маленькой девочки, это не единственная цель, которую он преследует. Более того, я подозреваю, что это его не главная цель! Понял меня?
* * *
Я встал, открыл дверь. Заведующий отделением сидел на стуле прямо у порога.
— У вас есть белый халат, шапочка, маска? — поинтересовался я. — Пойдем с вами, но только вдвоём. Больше никого быть не должно. И никто не должен знать о моём участии!
Палата Оксанки — так звали эту маленькую пациентку — находилась в самом конце коридора, напротив грузового лифта. Кроме неё, в комнате лежала еще одна девчушка — кровать напротив была застелена, но измята. Соседка, которая лежала вместе с ней отсутствовала, очевидно, где-то гуляла. Но это было и к лучшему.
Маленькая, бледная, даже на вид, какая-то прозрачная Оксана полулежала-полусидела в кровати, накрытая до пояса простыней. Лицо, шея и верхняя часть груди были покрыты мелкими прыщами-гнойниками. Обе ноги ниже колен под тканью простыни выделялись неестественной толщиной.
— У неё перелом обеих голеней, — тихо шепотом пояснил Захар Петрович. — поэтому и определили к нам.
Рядом с кроватью стояла стойка под капельницу, на стуле у изголовья лежали детские книжки. Девочка посмотрела на Захара Петровича, на меня, наряженного в белый халат, колпак, похожий на поварской, марлевую маску-повязку, и едва слышно спокойно спросила:
— Я сегодня умру?
Я поперхнулся, а Захар Петрович нахмурился.
— Нет, ты сегодня поправишься! — твердо ответил я.
— Захар Петрович! — я повернулся к завотделением. — Надо подготовить капельницу с глюкозой, еды побольше, но такой, не тяжелой.
Он лихорадочно закивал головой.
— И никого в палату не пускайте, пока я не выйду.
— Хорошо! Мне в коридоре подождать?
— Да, лучше так…
Я дождался, когда Захар Петрович выйдет, плотно закрыл дверь палаты, сел на стул возле девчушки, смахнув книжки на соседнюю кровать, улыбнулся ей:
— Ну, Ксюшка, давай лечиться!
* * *
Я вышел из астрала, встал, пошатнулся, ухватился за спинку кровати, опасаясь упасть.
Меня колбасило не по-детски, всё тело била дрожь, рубашка под халатом промокла насквозь. Я, шатаясь, подошел к двери, сорвал марлевую повязку с лица, вытер пот, открыл дверь:
— Заходите!
Оксана по-прежнему лежала в кровати, бледная, худющая, но с блестящими глазёнками, и улыбалась. Улыбалась!
Захар Петрович первым прорвался к ней, выговорив только:
— Ты как?
— У меня ничего не болит, — сообщила девочка. — Кушать очень хочется…
— Кормите её! — сказал я, опираясь на стену. — Побольше! Сначала бульон.
Стоять было тяжеловато. Кружилась голова, ноги подгибались.
— Пошли! — скомандовал я заведующему. И он меня вдруг безропотно послушался. Мы дошли до кабинета. Я сразу же рухнул в кресло, прикрыл глаза.
— Можно чаю? Только очень сладкого.
— Ага! — Захар Петрович, несмотря на возраст, достаточно быстро выскочил из кабинета. — Сейчас!
Снова хлопнула дверь. Мне в руки сунули теплый стакан. Я автоматически сделал глоток, сморщился и открыл глаза. Напиток в стакане напоминал чай весьма отдаленно. Подкрашенная едва сладкая теплая водичка.
— Это чай? — саркастически хмыкнул я, протягивая стакан Захару Петровичу обратно. — Это помои! Вы сами-то его пробовали?
Захар Петрович взял стакан из моих рук, зачем-то взглянул через него на свет, потом чуть отхлебнул, поморщился.
— В столовой из общего чайника налил, — виновато сообщил он.
— Оксану кормить сегодня только бульоном, — сказал я. — Поставить капельницу с глюкозой. Завтра мясом до упора. Никакой манки, перловки, макарон, картошки. Куриное мясо, вареная рыба, яйца, хорошо бы холодец. Иначе она умрёт. И уже не из-за болезни. У её организма исчерпаны все резервы.
Захар Петрович снял очки, протёр их, близоруко щурясь в мою сторону:
— Так вы её вылечили?
Он стал меня называть на «вы»? Надо же!
— Теперь ей нужен уход и усиленное питание! — я не стал отвечать на вопрос. — Всё зависит только от вас.
Я встал. Тошнота и головокружение стали слабее. Я обратил внимание, что заведующий отделением почему-то стал прятать взгляд, избегая смотреть мне в глаза. Потом вдруг ни с того, ни с сего стал перекладывать бумаги на столе. Подозрения росли. Картинка стала складываться. Щелчок пальцами, и в Захара Петровича полетел конструкт-заклинание подчинения.
— Кому ты собрался сейчас звонить? — наугад спросил я.
— Моему куратору старшему лейтенанту КГБ Ершову. Захар Петрович вытянулся, глаза пугающе остекленели, голос стал равнодушно безжизненным. Честно говоря, я испугался — первый раз видел действие конструкта подчинения наяву. В Астрале, на занятиях всё же совсем не то. Но, несмотря ни на что, допрос продолжил:
— Ершов знает про меня?
— Нет. Это была его идея: проверить каждого путем эксперимента, предложить вылечить смертельно больного ребенка. Ты оказался первым.
— То есть, он не знает, что…- я запнулся, подбирая подходящие слова, — у меня есть определенные способности?
— Нет.
— Понятно, — я кивнул головой. Мне было обидно: я ведь практически поверил старенькому доктору, который болел душой за умирающую девочку. А у него совсем другие цели были. М-да, если б не Герис с его порой параноидальной подозрительностью…
— Что известно про меня?
— Только то, что ты был травмирован, быстро вылечился. Недавно была травмирована твоя мать, которая также быстро вылечилась после твоего посещения.
Захар Петрович докладывал четко рублеными фразами совершенно равнодушным ровным тоном, словно робот.
— Я тебе приказываю, — немного подумав, сказал я. — Как только выйду за дверь кабинета, ты про моё участие в лечении Оксаны забудешь. Ершову скажешь, что она сама поправилась. А вы ошиблись в постановке диагноза. Девочку усиленно кормить, как я сказал!
Я вышел за дверь, бросив в старенького врача отмену действия конструкта — простенькое универсальное заклинание, разрушающее структуру любого действующего конструкта. Хотелось, конечно, наказать его чем-нибудь подленьким, вроде поносом. Не надолго, скажем, на сутки. Но я воздержался.
Возле остановки в ожидание своего автобуса я успел сожрать, практически проглотить, не разжевывая, пару жареных пирожков с повидлом. Беляши с мясом я покупать не рискнул, несмотря на аппетитно румяный вид и заверения продавщицы-буфетчицы в свежести продукции, а также наличия на ней относительно белого халата. В общем, к моменту прибытия транспорта я успел восстановиться только частично, рассчитывая продержаться до дома и пельменей. Разве что только сильно хотелось спать.
Усевшись в автобусе сразу за кабиной водителя возле окна, я задремал…
* * *
— Правильно сделал, — сообщил Герис, — что не стал заниматься лечением сам. Смотри!
Девочка лежала перед нами на высокой кушетке, закрытая до пояса простыней. Тело еще не находилось в стадии крайнего истощения, но было близко к тому. Ребра торчали под кожей, на руках кожа буквально обтягивала кости. Глаза ввалились. Голова напоминала череп, обтянутый кожей.
— Резервов никаких практически не осталось, — заключил наставник. — Начнешь лечить, она почти сразу же умрёт от истощения. Я уже не говорю про переломы…
Он махнул в сторону ног, закованных в гипс.
— А что делать?
Герис обошел кушетку вокруг, потом посмотрел на меня:
— Думай! Зачем вообще тебе мозги? Думай, думай!
— А что тут думать? — я пожал плечами. — Провести лечение за несколько сеансов. А между сеансами организовать усиленное питание.
— Хорошо, — Герис кивнул. — Идея неплохая. Рабочая. А если нет возможности провести несколько сеансов, тогда что?
Я вздохнул и развел руками.
— Тогда надо, чтобы кто-то другой вместо тебя проводил эти сеансы лечения, — назидательно сказал Герис. — Или лечение сделать постепенным, по чуть-чуть.
Он засмеялся.
— Я этому тебя еще не учил. Мы сейчас поставим девочке конструкт-преобразователь, заклинание, аналогичное регенерации, только замедленного действия. Оно будет постепенно уничтожать в больном организме вредные микробы, вирусы, и преобразовывать пораженные клетки в здоровые.
Он вытянул руки над девочкой. От его ладоней к телу ребенка потянулся серебристо-зеленый дымок. Герис водил руками вдоль тела недолго, потом позвал меня.
— Смотри! — он опустил руки. Тело девочки в магическом зрении светилось разными цветами. Некоторые органы имели зеленый оттенок, некоторые красноватый, а вот особенно справа и в середине — печень и желудок — были в темно-багровых пятнах.
— Кровь я очистил, — продолжил наставник. — Осталось исцелить пораженные внутренние органы. Если я начну это делать сейчас…
— То девочка умрёт, — продолжил я. — Внутренних резервов у неё совершенно не осталось.
— Именно! Смотри и запоминай!
С пальцев мага сорвалась зеленая искра, которая впиталась в бурое пятно печени. Такая же искра ушла в тело рядом. Потом еще…
Потом он показал мне схему-проекцию конструкта преобразователя. Она оказалась схожей с проекцией конструкта регенерации. Основным отличием было действие во времени. Преобразователь работал медленнее. Зато и энергию, внутренние резервы организма, расходовал тоже медленнее, постепенно. Эта медлительность заклинания позволяла организму своевременно пополнять силы.
— Постепенно она поправится, — заключил Герис. — Кроме того, из-за внедренных в её организм преобразователей она никогда не будет болеть. Здорово, правда?
Он довольно улыбнулся.
— Этот конструкт я придумал сам! Причём только сейчас. И это…
Он виновато посмотрел на меня.
— Извини, я у тебя много сил зачерпнул, — он кивнул головой в сторону девчушки, которая почему-то не спала, а таращилась на нас широко открытыми глазами. — У меня же своих-то сил теперь нет.
Он развел руками.
— Так получилось…