Глава 32 · Дед Пахом и другие официальные и не очень лица
Старушки на лавочке возле подъезда так никуда и не ушли.
— Что там за шум? — поинтересовалась баба Клава, та самая Клавдия Никитична, к которой я сегодня планировал зайти насчет её мужа.
— Да цыгане между собой подрались, — отмахнулся я и обратился к тёте Маше. — Тёть Маш, можно Вас на минутку?
Тётя Маша встала, зашла за мной в подъезд.
— Что, Антон?
— Пойдемте сейчас к деду Пахому, — предложил я. — Пока время есть. А то мне еще к мамке съездить надо.
— Завтракать не будешь? — спросила она.
— Да не хочется пока. Я переоденусь только. И с ними потом поговорите, чтоб не рассказывали никому. Ладно?
Тётя Маша кивнула.
— Само собой!
Дома я сменил трико на старенькие брюки, футболку на рубашку с коротким рукавом. Тётя Маша дожидалась меня на лестничной площадке.
— Пошли! — она ухватила меня за руку, словно опасаясь, что я передумаю, и потащила наверх, на третий этаж, где жили дед Пахом и бабка Клава.
Атмосфера в квартире была тяжелой. С порога пахну́ло смесью запахов затхлости, немытого старческого тела, мочи, крови. И, при всём этом, наглухо закрытые окна.
Я сразу прошел на кухню, с трудом распахнул окно, едва не разломав старую деревянную раму. Потом почти бегом ворвался в комнату, раскрыл тяжелые шторы, распахнул окно, с трудом выдернув из пазов закрашенные шпингалеты.
— Ты чего это удумал? — отозвался лежащий на диване дед. — Закрой! Холодно!
Я метнул в него конструкт «общего исцеления», вложив силы чуть больше обычного. Дед захрипел, закашлялся, склонился над тазиком и выхаркал шмат желтой слизи, щедро сдобренной кровью.
Я едва сдержал позыв тошноты, отвернулся.
— Тазик уберите, — попросил я. — И мокрое полотенце мне принесите.
Клавдия Никитична быстро подхватила тазик, убежала в ванную.
Дед Пахом, длинный тощий, высохший старик, лежал в подушках на диване. Из одежды на нём была посеревшая от времени майка-алкоголичка да черные трико с пузырями на коленях.
— Что пришел? — тяжело дыша, поинтересовался он, подняв голову.
— Посмотреть, — отрезал я и выпустил в него сонное заклинание. Чтоб не мешался. Тётя Маша предупреждала о его несносности и язвительности, крайне обострившихся на фоне болезни.
Дед повалился на бок. Сзади ойкнула Клавдия Никитична. Загремел выпущенный из рук алюминиевый тазик.
— Да спит он! — объяснил я сердито. — Помогите его на живот уложить.
Тощий дед оказался неожиданно тяжелым. Втроем мы его едва-едва уложили на живот, повернув голову на бок. Тётя Маша сунула мне в руки влажное вафельное полотенце. Тоже когда белое, а теперь серое…
— Не мешайтесь, — махнул я рукой. — Идите на кухню!
Бабки удалились, а я осмотрел деда через призму магического зрения. Зрелище было, конечно, удручающее. Деду оставалось жить, что называется, два понедельника.
Правое легкое на три четверти было черного цвета. Оставшаяся верхняя четверть светилась темно-бордовым цветом.
Левое легкое тоже совсем не выглядело здоровым, во всей структуре органа преобладал тот же темно-бордовый цвет. Бронхи отсвечивали нежно-розовым цветом.
Туберкулёз или рак легких? На рак, вроде, не похоже. Не видно паутины метастазов. Начал я с левого легкого, пуская ручеек «живой» силы вниз органа. Сел на табурет возле деда, для облегчения прохождения силы положил ему руку на спину, едва касаясь тела кончиками пальцев. Честно говоря, мне было неприятно — старик, видимо, давно не мылся, майка откровенно выглядела настолько ветхой, что, казалось, вот-вот начнет расползаться.
По мере поступления чистой «живой» силы левая половина органа теряла свой болезненный цвет, становясь всё бледнее и бледнее.
Когда я почувствовал, что мой ресурс силы значительно истощился, лёгкое выглядело совсем здоровым. Более того, силы мне хватило даже на бронхи. А вот что делать с правым легким, я так и не придумал. На всякий случай скастовал и выпустил конструкт «регенерации», в который подпустил побольше силы.
— Тёть Маш, — позвал я, вставая с табурета. — Пойдем…
Только вставая, я почувствовал, как устал. Даже ноги подкашивались. Я взглянул на часы на стене. Прошло два часа. Два часа, а я и не заметил!
Тётя Маша поспешно вышла за мной на лестничную площадку, вопросительно посмотрела сначала на меня, потом на Клавдию Никитичну, которая пошла вслед за нами.
— Потом, потом всё скажу!
Дома я первым делом поставил чайник. Организм требовал восполнения сил.
— Чай будете? — предложил я соседке. Она отрицательно качнула головой.
— В общем, у деда либо рак, либо туберкулёз, — сообщил я. — Скорее всего туберкулёз. Скорее всего туберкулёз. При онкологии были бы метастазы… Но туберкулёз чуть ли не в открытой форме. Правое лёгкое почти на ¾ умерло.
— Ничего нельзя сделать? — печально вздохнула тётя Маша. — Совсем ничего?
— Всё, что можно, я сделал, — ответил я. — Левое лёгкое восстановил. Бронхи почистил. Завтра посмотрю, что можно сделать дальше.
— Так ты его вылечил? — подалась вперед соседка.
— Ну, не совсем, — отмахнулся я. — Жить будет. Завтра посмотрим.
Я открыл холодильник, с тоской осмотрел содержимое: несколько яиц, полпачки масла, бутылка молока. В морозилке еще пельмени должны остаться. А что ж я maman в больницу повезу? Ей же питаться надо покалорийней! И денег осталось рублей десять. Неизвестно, когда maman выпишут.
— Ты в больницу собрался? — поинтересовалась вдруг тётя Маша. — Я вчера пироги пекла. Отвези матери.
Она встала, хотела выйти, но я остановил:
— Тёть Маш, поговорите с Клавдией Никитичной, чтоб она никому… Ладно? И пусть уборку в квартире сделает, а то дышать невозможно.
Тётя Маша засмеялась:
— Скажу, скажу…
— А то завтра не приду! — пригрозил я. — И пусть деда помоет. Хотя он сам как проснется, встанет. Но всё равно.
— Ладно! — тётя Маша ушла.
Когда она вернулась, я уже успел выпить кружку крепкого сладкого чаю под бутерброд с маслом. Усталость постепенно ушла.
Тётя Маша притащила кулёк из газеты, заполненный пирожками, протянула мне:
— С повидлом и плюшки. Отвези мамке. И это отдай!
Она протянула мне большую плитку шоколада «Особый».
— А теперь рассказывай! — она села рядом за стол.
— Чаю хотите? — предложил я. Тётя Маша отказалась. Я взял тетрадку, карандаш, изобразил два легких, бронхи. Рисунок вышел, в принципе, так себе, но выглядел понятно.
— Левое легкое, бронхи я вылечил, — повторил я. — Правое легкое до сих пор, — я отчертил карандашом границу, — черное, мёртвое. Оно не то, чтобы не работает. Оно вообще теперь, получается, как бы чужеродный орган. Я боюсь, что оно начнёт гнить, разлагаться. По идее, его надо вырезать. Но я не врач… Я не знаю.
Тётя Маша, поджав губы, смотрела на меня, слушая мои объяснения, хмурилась, а потом вдруг спросила:
— Как ты это делаешь?
— Что? — не понял я.
— Ну, вот… Лечишь! Заклинания, заговор или еще что?
— Тёть Маш, — отмахнулся я. — Это… ну как бы сказать? В общем, само получается. Лучше не спрашивайте. Я и сам объяснить не могу.
Я старательно уклонялся от объяснений, хотя чувствовал, что соседка совсем мне не враг.
— Тёть Маш, мне к матери собираться надо…
Она встала, улыбнулась, потрепала меня по голове и ушла. Я встал, закрыл за ней дверь на замок.
А волосы-то у меня отросли как! Стричься пора. Maman из больницы выйдет, тогда пойду.
* * *
А пока есть время, помедитирую.
Неожиданно удивил наставник, отменив занятия. На этот раз, войдя в Астрал, я оказался в кабинете, заваленном книгами. Герис сидел за длинным столом, обложенным толстенными книгами-фолиантами и свитками.
— Я занят! — объявил он, поднимая голову. — Твоей информации по растительному миру оказалось слишком много. Очень интересно, но бестолково. Систематизирую.
— Можно вопрос, учитель?
Герис удивленно поднял брови. Этого обращение от меня он слышал впервые. Я рассказал ему про лечение деда Пахома, про черноту в правом лёгком.
— Как с этим можно справиться?
— Три варианта, — отозвался он. — Можно попробовать «разбудить» орган, попробовать «оживить». Сделать это можно, используя конструкт регенерации. Есть шанс, что ткань не совсем мертвая. Может быть, тогда и оживет, восстановится.
— Второй вариант, — продолжил он. — Изолировать мертвую ткань. Законсервировать в кокон. Но это нам с тобой придётся самим разрабатывать. Этому я тебя не учил. И, наконец, хирургический путь — удалить физически.
— Всё, иди! — недовольно он махнул на меня рукой. — Ты мне мешаешь! Займись лучше прокачкой силы по каналам! Нет! Погоди!
Я замер.
— Есть еще один вариант! — объявил Герис. — Помнишь, как мы с тобой ту девочку лечили? Ту, которая с лейкемией? Можно попробовать сделать то же самое — подсадить деду конструкт-преобразователь. В любом случае он не даст пораженному органу разлагаться.
— Я так считаю, — задумчиво уточнил он. — Но без меня не вздумай ничего делать. Это заклинание мы должны еще с тобой отработать особо тщательно. Если ошибешься, конструкт может сработать в обратную сторону. Понял? А теперь отстань, не мешай!
— Спасибо, сенсэй, что не послали! — пошутил я, поспешно выходя из Астрала. А то с Гериса станется…
Кстати, даже столь короткое пребывание в Астрале позволило мне почти полностью восстановить свой магический ресурс. Так что в больницу я ехал, что называется, «полный силы».
* * *
А вот maman меня удивила и обрадовала. Как только я появился на пороге её палаты, она меня огорошила:
— Меня завтра выписывают, так что можешь не приезжать!
Потом потащила меня в коридор. Мы сели на кушетку.
— Мам, это тебе! — я протянул ей сумку с гостинцами: пирожки, пара вареных яиц да шоколадка.
— Спасибо! — maman впилась в пирожок. — Мммм… Вкусно! Где взял?
Она вдруг перестала жевать, с нарочито напускным подозрением взглянула на меня:
— Надеюсь, не отец принес? А то вдруг там пурген в начинке?
Я хохотнул:
— Нет! Нету там пургену. Ешь! Тётя Маша напекла.
Maman чуть не подавилась.
— Еще не легче! Что у вас там случилось, что тётя Маша вдруг над нами шефство взяла? Меня пирожками кормить начала?
— Да всё нормально, ма, — засмеялся я. — Ешь!
Внешний вид maman меня порадовал. Она, конечно, еще не вошла в форму, но уже чуть округлилась, щечки стали подрумянились. А в коротеньком домашнем халатике она совсем не выглядела пациенткой травматологии.
Я поймал себя на мысли, как всё-таки здорово быть волшебником — хотя бы из-за того, что можно вылечить родного человечка!
Осмотр с использованием магического зрения почти ничего не выявил. Ну, разве что кроме розового пятнышка в районе левой почки. Впрочем, пятнышко быстро исчезло, стоило мне пустить туда короткий импульс силы.
— Когда тебя выписывают? В котором часу?
— Обычно перед обедом, — maman прожевала очередной пирожок. — В районе часа дня.
— Я приеду. А хочешь, собери мне сейчас вещи, которые уже не нужны, чтоб завтра лишние сумки не тащить.
* * *
Домой я вернулся уже под вечер. У подъезда на лавочке вместе со старушками сидел отец. Надо сказать, что старушки выглядели уже совсем не как старушки. Морщин стало меньше на лицах, седины поубавилось.
Отец взял сумку у меня из рук.
— Пошли!
Дальше прихожей он не пошел. Не разуваясь, встал у двери, ожидая, когда я распакую сумку.
— Может, сразу к нам? — предложил он. — У нас и поужинаешь. Сам-то, наверное, себе не готовишь?
— Почему? — отозвался я из ванной. — Готовлю. Картошку варю. А вообще maman завтра выписывают.
— Отлично, — ответил батя.
Отец со своей новой женой Екатериной жили в комнате гостиничного типа пятиэтажного дома возле магазина «Восток». От нашего дома 15 минут неспешной ходьбы. У подъезда я остановился, поинтересовался:
— Бать, ты ей про меня что-нибудь рассказывал?
Отец отрицательно мотнул головой:
— Нет. Сказал, зайдешь чаю попить.
— Отлично!
Батя со своей новой женой жили на самом верху — на пятом этаже. Пятиэтажка была построена на стыке эпох — в середине 50-х: высокие потолки, широкие лестничные пролеты. Отец запыхался. А как же они будут дальше жить? Ребенка-грудничка выгуливать? Коляску на улицу выносить? Народ в «гостинке» в своем большинстве жил отнюдь не интеллигентный.
Их комната оказалась угловой, самой дальней по длинному коридору. В 18-метровой комнате в крохотной прихожей, отделенной занавеской, справа стояла двухконфорочная газовая плита. Рядом — прикрученная к стене железная эмалированная раковина. Слева — шкаф с одеждой и полка под обувь. Маленький «Смоленск» в этой маленькой прихожей не поместился, и поэтому был поставлен в угол комнаты.
«Удобства» в виде туалета, увы, были общими и располагались в противоположном конце коридора.
Отец, открывая мне дверь, почему-то виноватым тоном сообщил:
— После рождения ребенка в профкоме обещали помочь. Может, малосемейку дадут.
Его жена Екатерина, миловидная брюнеточка с выступающим животиком, улыбаясь, встретила нас на границе комнаты:
— Здравствуй, Коля! Привет, Антон! Проходи. Кушать будешь?
— Не хочется, — отмахнулся я. — Спасибо.
И, поймав её недоумённый взгляд, повторил:
— Правда, не хочется…
— Да мы так посидим, — поддержал меня отец. — Телевизор вон посмотрим.
Он включил черно-белый «Каскад». Катя села на диван, я рядом. Отец было присел тоже, но я вдруг попросил:
— Па, поставь чайник, пожалуйста. Чаю хочется.
Отец кивнул, налил воды в белый эмалированный чайник, включил газ. Пока он этим занимался, я осторожно осмотрел его жену. В принципе, всё было нормально. Небольшой краснеющий очаг в районе желудка да розовое пятнышко на пояснице слева от позвоночника. Оба исчезли, стоила мне «выстрелить» в них короткими импульсами «живой» силы. Правда, пришлось импровизировать, чтобы импульсы ушли куда надо. С направлением первого в район желудка я зевнул и потянулся, в результате чего ладонь левой руки оказалась как раз напротив больного места.
Со вторым было сложнее.
— Тёть Кать, — обратился я. — У тебя спина вот здесь не болит?
Екатерина выпрямилась, отодвигаясь от спинки дивана, а я рукой коснулся её поясницы, направляя импульс.
— Побаливает иногда, — удивленно ответила она. — А ты откуда знаешь?
— Ты сидишь криво, — на ходу придумал я. — Как будто у тебя там болячка какая-то…
— Да, побаливает иногда, — согласилась Екатерина. Выпрямилась, пошевелилась и с удивлением сообщила:
— Кажется, правда, не болит.
Наше общение прервал отец:
— Чай готов.
— Мне покрепче и сахару побольше! — сразу объявил я. Отец поставил передо мной табурет, на который водрузил бокал почти черного напитка.
— Почти чифир!
Я с наслаждением сделал глоток, другой. Терпкий, вяжущий, сладкий напиток прекрасно восстанавливал силу.
Сразу после чаепития я засобирался домой. Отец пошел вслед за мной.
— Ну, что? — спросил он, как только мы вышли из подъезда.
— Всё хорошо, — ответил я. — У неё немного болел желудок, да на пояснице что-то неприятное было. Я исправил. Должно быть нормально.
— А с ребенком что? — поинтересовался он.
— Па, — я посмотрел на него, усмехнулся. — Я ж не врач. Я не знаю. Вроде всё хорошо…
Отец облегченно кивнул.