ГЛАВА 1. Пленница побережья

Семь праховых дней я проторчала на берегу Шепчущего моря. Более глупой траты времени и представить себе нельзя, но что поделаешь, если попал в ловушку?

Помню, магистр Орлин целый семестр читал нам с Кадией и Дахху лекции про Шэрхенмисту.

Наставник воодушевленно рассказывал про эту загадочную страну молчаливых, бледнокожих шэрхен, которые испокон веку придерживаются политики невмешательства и набиты секретами, как манускрипт Вонойчи. Но это был первый курс нашего обучения… Что в переводе на человеческий язык означает: мы были ленивыми и жизнерадостными олухами, склонными скорее считать ворон за окном, нежели слушать старого мастера.

Так что, прощаясь с Карлом после битвы в Святилище, я не вспомнила, что у шэрхен есть охранная береговая система, направленная против незваных гостей. И, оставшись на побережье одна, влипла по полной. Совсем как муха в янтаре.

Сколько я ни бежала вглубь острова, к видневшимся вдали силуэтам сосен, они не приближались ни на йоту. Да и море за спиной никуда не девалось. Ехидно перекатывало свинцовые волны в ста метрах позади, как приклеенное.

Местный пейзаж стал для меня до отвращения знакомой декорацией. Я научилась удерживать равновесие на скользких черных валунах, карабкающихся за горизонт. Я ловко перепрыгивала через илистые лужицы с моллюсками на дне. Я выяснила, что на пористые каменные губки лучше не наступать — они только кажутся надежными, а на деле крошатся под ногами, как безе.

Грубые мозоли покрыли мои ступни, заставив с тоской вспоминать о разнообразных благах цивилизации. Но куда больше меня пугали жесткие наросты на сердце, появившиеся за эту неделю.

В первые сутки на пляже я еще как-то бодрилась.

Скакала туда и сюда, как боевой петушок, полная энтузиазма и готовности к великим свершениям. Мне удалось излечить себя от укусов насекомых — потусторонних приспешников Зверя, и, воодушевленная успехами по части карловой магии, я разрабатывала в голове эпический план того, как быстро вернусь домой и триумфально раздам всем злодеям леща. В душе я уже ликовала, авансом, свято веря в свою звезду. Раз уж судьба возвела меня в ранг героя-страдальца (именно так я себя и видела: борьба с маньяком, несправедливое заключение в тюрьму, магическая битва в иной реальности — что это, как не доказательства моей избранности?), она точно будет и дальше приглядывать за мной, гладить по головке и помогать в преодолении трудностей.

Но судьба почему-то не спешила на помощь. Пошла за новой порцией орешков, наверное — готовится к зрелищу…

На вторые сутки я убедилась, что я действительно сама по себе. Карл не возвращался (он и не обещал, справедливости ради). Моим единственным шансом выбраться с заколдованного пляжа было встретить кого-то из местных, кто смог бы меня авторизировать, «одобрить» для острова. Но, как назло, в эти пустынные земли редко кто забредал. Я начала унывать. Непрекращающийся внутренний диалог окрасился в траурные тона, а подспудные мысли о том, что я отброшу коньки на этом злополучном пляже, потихоньку довели меня до белого каления…

В день третий я откровенно тосковала. Большую часть времени я бездумно шла вперед, абсолютно бессмысленно. Я осознавала эту бессмысленность, и все равно шла. Море шло за мной. Странная тупость, будто вата, наполнила мою голову, выместив оттуда прежнюю Тинави.

Четвертые, пятые и шестые сутки прошли как в тумане. Я голодала. Жухлых ягод оранжевики и редких морских гадов катастрофически не хватало для поддержания морального духа и физической оболочки. Мне показалось, что какой-либо энтузиазм навсегда покинул меня, не говоря уж о привычном оптимизме и чувстве юмора. Хотелось отхлестать саму себя по щекам, мол, взбодрись, дорогуша! Но и на это не было сил.

На седьмой день я совсем потеряла способность испытывать какие-либо эмоции. Позитивные, негативные — неважно. Что это вообще такое — чувства? Никогда не слышала.

В таком состоянии я отловила случайного рыбака. Вернее, он меня. Шел себе, шел по пляжу, да и споткнулся о мою ногу, высунутую из маленькой пещеры, где я досыпала дневной сон (он же переходил в вечерний, в ночной и в утренний попеременно).

Когда я выползла из укрытия, удивлению рыбака не было предела. А может, даже ужасу — готова поспорить, он сто раз себя проклял за то, что невнимательно смотрел под ноги. К тому моменту я стала похожа на Рэбинса Круса, старинного литературного персонажа. Рваная одежда. Дырявая обувь. На голове мочалка — привет соленой морской воде. Взгляд потухший. Так себе улов!

Встреча с рыбаком оживила мое грешное тело, но увы, не сознание. Тело вдруг вспомнило о наличии стратегически важного шила в заднице. Шило провернулось и подключило какой-то резервный двигатель, при помощи которого я смогла идти и даже бежать вдоль побережья в указанную дрожащим перстом рыбака сторону.

Так, уже через несколько часов я добралась до крупного приморского города.

Эмоции так и не вернулись. Мозг равнодушно поставил галочку: я делаю успехи. И все.

А ведь кто-то так всегда живет.

Ужас.

****

Итак, я стояла посреди шумного проспекта, запруженного экипажами.

Слева и справа от меня в четыре полосы мчались кареты и всадники. Я шарахнулась в сторону, когда меня чуть не задавил какой-то ретивый кентавр, и в три прыжка оказалась на безопасном тротуаре. Недовольные крики возниц ударились мне в спину, но я не настолько хорошо знала язык шэрхен, чтобы разобрать все тонкости озвученных ругательств. Очень жаль: судя по расслышанному слову «д`гайла» — «вилка для выковыривания улиток» — там могло быть что-то нетривиальное!

Откуда я знаю слово «д`гайла» на языке шэрхенлинге — это уже другой вопрос. С ним, пожалуйста, к Дахху и его краткому периоду кулинарной страсти двухгодичной давности.

Как и дорога, тротуар был выложен из плотно подогнанных друг к другу темных досок, но слегка приподнят над землей. По бокам от проспекта спиралями устремлялись в небо иссиня-черные здания. Эдакий антипод нашей белоснежной Башне Магов, хотя форма та же — как у раковины наутилуса. Материал зданий напомнил мне пензу с побережья — та же губчатая структура, те же мягкие формы.

Деревьев вокруг было мало. Хотя в любом городе мало деревьев, по сравнению с Шолохом… Виднелись только частоколы корабельных сосен, чьи голые стволы торчали такими одинокими палками, что у меня, уроженки Лесного королевства, слезы выступили на глазах. Зато меж домов щедрыми горстями были разбросаны скалы. Острые, будто зубья акулы, они слегка поблескивали на солнце кристаллами горных пород.

— Хей, — окликнула я проходившую мимо парочку студентов, — Как называется этот город?

Они даже не удивились. Большинство шэрхен — воплощенное спокойствие. Или высокомерие, тут как посмотреть.

— Пик Волн, — ответили студенты.

Ну, привет, Пик Волн. Значит, я в одной из двух шэрхеновских столиц, приморской. Хорошо, что не в Пике Грез — этот находится в скалистом центре острова, и если бы меня каким-то боком туда увело с побережья, я бы точно не нашла себе корабль домой.

Я плотнее запахнулась в летягу — по проспекту гулял свежий морской ветер — и быстрым шагом двинула вперед. Куда идти — я не знала. Но иногда нужно просто идти, и знание приложится.

****

Первым делом мне нужно было решить очень важный вопрос: разобраться с отсутствием денег. Я рассчитывала, что вместе с ними ко мне вернутся оптимизм и чувство юмора. Не говоря уж о платежеспособности — главным качестве кандидата в едоки…

Проходя мимо первого же кабака, я чуть не захлебнулась слюнями. Но, вместо того чтобы удовлетворить настойчивое урчание желудка, я твердым шагом направилась в дипломатический квартал. К счастью, местные не гнушались указать направление странной незнакомке, пропахшей солью и водорослями.

И только оказавшись перед стройным резным зданием шолоховского посольства я поняла, какую глупость чуть было не натворила. Да ведь я преступница! Прах, прах, прах! Как о таком вообще можно забыть?

Минут пять я стояла перед гордым фасадом посольства с отвисшей челюстью.

Вот идиотка. Прахова кошелка. Ядрена мандаринка!

…Отлично. Я еще не оклемалась, но ко мне уже возвращается навык самобичевания. Тоже успех, в принципе.

Стражники у дверей подозрительно хмурились, поочередно указывая на меня глазами, мол, что с ней делать будем, дружище? А что с ней поделаешь — пока на ступени не шагнула — ни в чем не виновата. За любопытство денег не берут.

Наконец, я с тяжелым сердцем отвернулась и побрела обратно к центру Пика Волн. Сердце глухо билось. Как глупо!

— Так, ладно, — я выпрямила спину, гордо задрала подбородок и уткнула руки в боки по старому рецепту Кадии, — Сейчас что-нибудь придумаем.

Проходивший мимо шэрхен с собачкой покосился на меня. Ох, точно. С «пляжной» привычкой размышлять вслух, чтобы не свихнуться, теперь тоже надо завязывать.

— Вы не подскажете, где здесь ближайший ломбард? — спросила я, воспользовавшись его любопытством.

— Там, — он неопределенно махнул рукой в сторону витых башен неподалеку. Я деловито направилась в указанную сторону.

Согласно табличке у входа, ломбард тут действительно был. На шестом этаже. Шесть десятков ступенек, что к нему вели, я посвятила волшебной науке Вытаскивания Себя из Депрессии. Так, на каждой ступени я придумывала по одной причине быть благодарной и довольной жизнью. «Я в стране, где мои предки жили восемь веков, ура!». «Я все еще жива, ура!». «Я уже гораздо ближе к Шолоху, чем вчера, ура!», «И к шестому этажу тоже ближе, чтоб б вас, праховы небоскребы… В смысле, ура!». Под конец с причинами было туго, но я кое-как справилась. Ввалилась с жизнерадостной улыбкой, натянутой всего-то на восемьдесят процентов. Добровольно эта гостья пока еще не хотела возвращаться.

Но моя лицемерно довольная рожа все равно расположила ко мне горбатого ростовщика.

Он сходу предложил выкупить у меня плащ-летягу за баснословную цену в сто монет (ему очень приглянулся плотный лазурный шелк), но я отказалась. Вот еще! Летяга сейчас — мой единственной друг.

Зато я вытащила из самого дальнего, самого глубокого потайного кармана значок Ловчей — и со звоном плюхнула его на стойку.

Бронзовая бляшка размером в пол ладони приятно тыкалась мне в ребра все последние дни. Это был единственный предмет, помимо фонарика Карла, который шолоховские тюремщики не нашли во время обыска перед тюрьмой. Но фонарик остался в карцере, а вот значок — значок невольно отправился путешествовать вместе со мной.

Ростовщик, глядя на удостоверение, округлил глаза:

— Вы точно хотите это продать?

— Да. Точно, — твердо сказала я, хотя пальцы слегка дрогнули, будто инстинктивно сжимаясь вокруг значка.

Профиль ястреба на эмблеме смотрел на меня с укором.

Ростовщик замялся. Потом тактично объяснил:

— Ничем не могу вам помочь, леди. Это незаконно.

— Хорошо. Черный рынок у вас тут есть?

Оценщик аж подавился.

Его подслеповатые глаза, блеклые, как у крота, сощурились, сжимаясь в две щелочки. Сгорбившись еще сильнее, ростовщик сказал, понизив голос:

— Я прошу прощения, но у нас не принято задавать такие вопросы вслух…

— Могу написать на бумажке, — я равнодушно пожала плечами.

Потом приложила правую руку к сердцу и тоже сгорбилась, чтобы быть с ним на одном уровне:

— Честное слово, я не от хорошей жизни значок продавать собралась. Мне позарез нужны деньги. Так сильно, что сейчас я даже не могу вам заплатить за информацию, хоть и хочу.

Оценщик суетливо замахал рукой, мол, что вы такое говорите, девушка! Потом смягчился и обеспокоенно заглянул мне в глаза:

— Он хотя бы ваш?

Я задрала левый рукав летяги. Татуировка Ловчей, полная копия значка, покрывала мое предплечье. Она не светилась, но иностранцу-шэрхен это не показалось подозрительным.

— Хорошо, — вздохнул горбун.

Он наклонился, покопался под прилавком и вылез обратно с какой-то грязно-серой визиткой:

— Отправляйтесь в портовый квартал. Отдайте это уборщику в баре «Тридцать три селедки». Он проведет вас.

Я горячо поблагодарила и пошла к выходу из ломбарда.

— Но я бы все-таки не продавал! — крикнул мне в спину ростовщик.

— Это всего лишь значок, пустая формальность, — соврала я и вышла в темный башенный подъезд.

* * *

Большая часть города Пик Волн была застроена округлыми домиками, похожими на юрты Иджикаяна. Для них шэрхен использовали тот же черный, губчатый материал, что и для спиралевидных башен. Из-за темного цвета, занимающего в городе главную роль (здания, скалы, сосны), он казался мрачным даже в солнечный июньский день.

Я поежилась. Чернота архитектуры давила на мою и без того ослабленную одиночеством психику. Единственное, что чуть примиряло меня с этим городом — это понимание того, что Полынь прожил тут пятнадцать лет.

Пятнадцать лет! Получается, все детство? Все подростковые годы куратора прошли здесь, за изучением запредельной магии Ходящих? Я представила себе маленького, насупленного, лохматого Полынь, уворачивающегося из-под лошадиных копыт на оживленных улицах Рэй-Шнарра, и мне немного полегчало. Хоть что-то общее у нас с этим городом есть. Жить можно.

Портовый квартал встретил меня запахами гнили, рыбы, потных тел. В Пике Волн вечерело, и толпы моряцкого народа косяками плыли туда и сюда. От общего потока отделялись ручейки посетителей, вливающихся в кабаки и таверны. Я шла, слегка расставив локти — необходимый градус самозащиты. Какой-то бойкий мальчишка попробовал вытащить у меня отсутствующий кошелек, за что мигом схлопотал оплеуху.

— Злыдня! — обиженно возопил он и юрко скрылся в толпе.

Дело было на набережной, у самого парапета. После слов мальчишки я перегнулась через перила и обеспокоенно заглянула в темные воды гавани.

Злыдня?

Отражение было сложно разобрать. Такое же, как и остальные — ничем не выделяющееся, черное отражение в дрожащей воде.

Может, и злыдня…

Становится ли злым человек, выяснивший, что жил в глобальном царстве иллюзий? Когда его знакомый сиротка оказывается богом, парень подружки — убийцей, куратор — преступником, однокурсник — почти что трупом и так далее? За Лиссая, попавшего в мерзкие мохнатые лапки звериных приспешников, особенно болела душа.

Но если болит — значит, что-то хорошее в ней есть. Пусть и скрытое под защитной коркой, наросшей за последние дни.

Что-то хорошее, отложенное на потом, когда наконец-то вернусь в Шолох.

Вернусь домой, приду в себя. Нужно просто немного потерпеть.

Так не путай теплое с мягким, мальчик. Я не злая, а сосредоточенная. Надеюсь…

****

Судя по всему, «Тридцать три селедки» были главным баром на деревне.

Железная вывеска, изображающая стайку рыб, выпирала далеко за пределы привычной плоскости. Селедки, все тридцать три штуки, как бы плыли от стены по направлению к улице, и их гипотетически пустые пасти щерились острыми зубами. Постмодерн, красота.

Я с опаской прошла мимо двух горилл-охранников. Они были бы рады попросить к осмотру мою сумку, да вот беда — сумкой-то и не пахло. Равно как и платежеспособностью, вследствие чего я лишилась традиционного «хорошего вечера, леди».

В баре негде было протолкнуться. В свете неоновых сфер немногое можно было разобрать, но я уж постаралась. Каждый столик занят, на каждом стуле сидело по одному, а то и по два человека, возле бара царило безумие поднятых для заказа рук. Да еще и проходил какой-то типичный барный конкурс — несколько мускулистых молодцев с кружками на стойке, два десятка пьяных зрителей.

В «Селедках» грохотала музыка — сплошное недоразумение из духовых инструментов, столь популярных у шэрхен. Гобой, который пытается переорать кларнет, который пытается переорать трубу. Распни мне небо, если я назовусь музыкальным эстетом, но слушать такое невозможно даже с одним только работающим ухом! Публика, впрочем, впала от музыки в некий экстаз: матерые бандюганы, обнявшись и рыдая, раскачивались вправо и влево под исступленный рев кларнета.

В дальнем конце зала я углядела серую фигурку с метлой. Вот он, мой уборщик, моя путеводная звезда сегодняшнего вечера. Сжимая в ладони грязную визитку, я выдвинулась туда, пригнувшись, как во время матча по тринапу.

У барной стойки, меж тем, продолжалось мещанское развлечение в стиле «кто выпьет больше». Гул болельщиков нарастал. Внезапно в их дружных воплях я расслышала словосочетание, которое заставило меня замереть.

— Кадий Мчун! Кадий Мчун! — скандировали пьянчужки.

— Кааааааа-а-а-а-а-дий Мчууууун! — высокой трелью вывела красотка-официантка.

Я, уже миновав стойку, развернулась на сто восемьдесят градусов.

Что, галлюцинация? Оранжевика оказалась ядовитой, а я — неучем в еще большей степени, чем подозревала?

Зрители сорвались в аплодисменты, неразборчивые крики и свист. Кое-как прорвав ряды плотно сбитых моряков, я оказалась точно у стойки.

— И первое место сегодня занимает Кадий Мчун! — с гордостью взревел хозяин притона, надевая картонную корону на пшеничные волосы победителя.

Победитель улыбался во все тридцать два, махал фанатам широкой ладонью и басовито хмыкал. Его загорелое лицо светилось гордостью, пустая кружка бликовала светом ламп, а продолговатые глаза болотного цвета щурились, как у объевшегося сырниками кота. Он в упор не замечал меня, поглощенный своим сомнительным триумфом. Лишь ногами болтал, чуть не цепляя меня мыском. Радостно, как ребенок.

— Уррррааа! — ликовали посетители. — Да здравствует Кадий Мчун!

— А ну-ка объяснись! — зашипела я, дергая его за штанину.

Звезда вечера, пронырливый Мелисандр Кес, псевдо-историк, настоящий саусбериец, только ойкнул в ответ и съехал со стойки.