ГЛАВА 21. Чувственные радости

— Помните, от кляксы тянулись две нити? Возможно, это было что-то вроде пуповины, — Полынь старательно обслюнявил клейкий слой и прицепил на доску еще одну яркую бумажку с догадкой.

Не прошло и десяти минут со смерти Кары, а у него уже получилась радужная тернасская пиньята, на которой квадратные заметки гипотез рядами наползали одна на другую. Квадрант-анализ Дахху оказался полностью скрыт под этим махрушечным безобразием, куда больше подходящим южным карнавалам, нежели детективному штабу. Привет, эклектика!

Нет, что ни говори, а Полынь очень любит декоративные излишества. Вон, еще какой-то новый бубенчик в прядь у лба вплел. У фермерской буренки подрезал, что ли…

Куратор продолжил:

— …Пуповины, которая связывает разные элементы Пустоты между собой. В конце концов, само собирательное название — «Пустота» — намекает на целостность твари.

— Ау, название-то иномирное. Грёк ее знает, чужую этимологию, что там и как устроено, — Кадия осадила Ловчего и обвиняюще ткнула пальцем в Анте Давьера, — Не факт, что придурок перевел все правильно. Ведь вместо того, чтобы учиться полезным вещам вроде лингвистики, наш дружок предпочитал убивать людей и нелюдей в поисках дармовой силы!

Давьер лишь закатил глаза, посчитав, что отвечать — это ниже его достоинства. Я расстроилась. У Кадии всегда была такая привычка: если она не знает, как быть, то начинает со всеми ругаться. Бодрится таким вот несовершенным образом. Как бы ей намекнуть, что к добру подобные поведенческие модели не приводят! Боюсь, те злобные тетки, которые нападают на ни в чем не повинных граждан в магретто и просто на улицах, начинали свою карьеру хамок также. Пытались спрятать боль за агрессией — и однажды слишком вжились в роль.

В неловкой тишине, наступившей после слов Мчащейся (остальные уже однозначно объявили Давьеру перемирие), послышался тихий бубнеж из угла комнаты:

— Я ее убил. Я ее убил. Я ее убил. Живого человека. Убил.

Источником сего обреченного гласа был Дахху.

Друг сидел на блестящим лакированным полу, обхватив руками колени, и мерно раскачивался вперед-назад. Его непривычно голая шея — шарфом он укрыл лицо почившей танцовщицы — по диагонали темнела длинными шрамами, полученными в детстве. Дахху, всегда очень щепетильный по отношению к ним, сейчас и не думал поднять широкий ворот мягкого бежевого свитерка.

Я тщетно пыталась затормозить тот скорбный маятник, в который обратился мой друг. Приобнимала его так и эдак, говорила, что он не виноват, предлагала еду, воду, носовые платки. Выуживала, как фокусник, монетки из карманов, притворно удивляясь и задавая отвлекающие вопросы («Надо же, какая старая чеканка, не посмотришь, может, редкость какая?»). В общем, я по списку вычеркивала всю ту тысячу глупостей, которые считаются правильным и уместным утешением. Дахху в ответ не удостаивал меня вниманием.

Зато Андрис Йоукли присела подле меня на корточки и с любопытством разглядывала горку всякой всячины, изъятой из тайников моей летяги и возвышающейся на полу, будто у нас тут склад умелой сороки-воровки, а не танцевальная зала богатейшего особняка столицы. Лицо Ищейки порозовело от удовольствия, когда среди безнадежного мусора чеков и салфеток со стихами она вдруг нашла какую-то случайную шестеренку, которая прах знает как там оказалась.

— Йоу, лекарь, ну не горюй! — Андрис материнским жестом поправила шапку друга.

Эта шапка долго сползала, и вот уже доползла до бровей. Прижатые ею кудри Дахху заслоняли глаза, как зеленый плющ, бывает, прячет коттеджные окошки, увлекшись и сменив назначенные садовником пути роста.

Когда шапка была возвращена на затылок, и нам вновь явился матовый блеск болотных глаз друга, стало видно, что безысходный взгляд Дахху направлен на мертвую танцовщицу.

Йоукли вздохнула:

— Надо убрать тело, а то наш бедняжка совсем свихнется… — никто не шевельнулся. Чуть-чуть повысив голос, Андрис сухо спросила: — Полынь, возьмешься?

Куратор, поколебавшись, кивнул и с видимой неохотой отвернулся от доски — не хотел отрываться от того особого вида рукоделия, где ты украшаешь вертикальную поверхность калейдоскопом догадок. Ловчий шустро прозвенел в сторону трупа, схватил почившую Кару подмышки и рассеянно, весь в своих мыслях, поволок прочь из зала.

— А куда ты ее денешь? — вытаращила глаза Кадия, сидящая по другую от меня сторону от Дахху. Поза ее сквозила неестественной нейтральностью: вроде и рядом, вроде и поддерживает, а нет, даже руку на плечо ободряюще не положит.

Видимо, до сих пор не простила Дахху повышенный интерес к «Доронаху» после выхода из комы. Или просто стесняется Анте Давьера… Такого поди не застесняйся: сидит в дальнем от нас конце зала, павлин павлином, почему-то за роялем, изредка поглядывает на доску из-под полуопущенных ресниц. То ли тяжкую думу думает, то ли — что мне казалось более вероятным — скучает, безразличный к мелким подергиваниям смертных.

Полынь, уже на выходе, услышал вопрос Мчащейся и на секунду замер.

— Это не важно, — наконец, ответил он. Одной ногой толкнул дверь и выволок тело так, будто это был мешок с песком, хорошенько приложив танцовщицу о деревянный косяк. Я отвернулась, Кад позеленела.

— Насколько я понимаю, — начала я, поднимаясь с пола и занимая вахту у доски, — Пустота среагировала только на прямое нападение. До тех пор, пока лечебное заклинание Дахху не двинулось к ней, она была совершенно спокойна. И мою золотую сеть тоже не испугалась. Так что, в теории, мы можем и дальше «просвечивать» людей на предмет наличия Пустоты.

— Да нафига, если мы не знаем, как избавиться от этой дряни? — кисло протянула Кад и приняла одну из своих тоскливых, но жутко артистичных поз: отставила ногу с согнутым коленом вбок, уперлась о него локтем и подперла кулаком щеку, страдальчески наклонив голову.

Кад любит нарочитые позы.

— Йоу, а вы заметили, как странно Пустота пульсировала перед тем, как убить девушку? — вдруг оживилась Андрис. — Она сжималась и разжималась, но ее левый бок оставался неподвижным. Тот, что был ближе к искре. Возможно, Пустота ее боится?

— Это было бы хоть каким-то шагом вперед… — я оторвала для себя клейкую бумажку и задумчиво прикусила кончик карандаша, валявшегося на приступочке под доской. Потом с негодованием его выплюнула. Карандаш был явно погрызен кем-то до меня, фу, гадость какая!

В залу вернулся Полынь. Все взгляды обратились на него. Он молча кивнул. Потом глянул на меня, ехидно прищурился и растянул губы в самой недоверчивой из своих улыбок:

— Так когда придет твоя танцовщица?

— Что? — переспросила я, отвлеченная на поиск другого карандаша, свеженького.

— Ты сказала, что позвала к нам девушку из переулка Тридцати Грехов, — терпеливо пояснил куратор. — Чтобы мы убедились в существовании Пустоты. Когда она придет?

Я тотчас бросила свои канцелярские заботы и растерянно на него посмотрела. Полынь не казался сумасшедшим. Вернее, казался, но не более, чем обычно.

— Присоединяюсь к вопросу, — кивнула Андрис. На ее лице не осталось ни намека на воодушевление. Ищейка скучающе вытащила из кармана апельсин — ого, это что-то новенькое — и начала его неспешно чистить.

— А где мой шарф? — Дахху вздрогнул и схватился за горло в такой панике, будто отсутствие шарфа вдруг лишило его кислорода и смысла жизни одновременно.

— Вы чего? — только и сказала я.

Анте Давьер будто палку проглотил. Вытянулся жердью на своей пианистской табуретке, сморщил нос, пригладил волосы цвета вороного крыла и, как ни в чем не бывало, провозгласил:

— Вероятно, Тинави переоценила силу своего обаяния. Сегодня танцовщица не придет.

— Очень жаль, — поджал губы Полынь.

— Давайте тогда соберемся в другой раз, — пожала плечами Андрис.

Моя челюсть с неслыханным и неслышным никому, кроме моего воображения, стуком упала на грудь. Давьер мило со всеми попрощался — настолько мило, насколько позволяла его репутация в нашем непростом кругу.

Андрис ушла первой, радуясь, что удалось содрать шкурку апельсина одной длинной полосой и с опаской придерживая табакерку с беснующимся внутри призраком Иладриля.

Полынь, подождав минуту после ее ухода, тоже двинулся к выходу. На прощанье он успел шепнуть мне:

— Прости, что до конца не верю. Профдеформация, — и тот факт, что за моей спиной наша «детективная» доска горела всеми цветами радуги, отнюдь не смутил Ловчего.

Кадия и Дахху мялись особенно долго.

— Ерунда какая-то, да? — пробормотала Мчащаяся.

— Да, — ошарашенно согласилась я и выдохнула. Ну хоть кто-то!

— Я буду носить перчатки, и всем своим скажу. Но все-таки постарайся как-то…ну…доказать существование Пустоты. Всем будет проще, — разочаровала меня подруга.

Дахху же уплыл, как сомнамбула, не прощаясь, двумя руками держась за горло. Я встревожилась: не придушит себя ненароком? С него станется!

Наконец, мы с Анте Давьером остались вдвоем.

Танцевальный зал утонул в тишине. Слабый зеленоватый свет аквариумов с осомой дивно сочетался с тьмой изумрудного леса, шелестящего за окном.

Я сложила руки на груди и подошла к панорамному окну. Город снаружи дышал мерно, мирно, как великан, спокойный и неторопливый, твердо верящий в благорасположение судьбы, безмятежно спящий средь заливных лугов. Где-то там, в нутре великана, разрасталась злокачественная опухоль, ловко укрывавшаяся от чужих взглядов. Но добряк не ждал подвоха и не помнил проблем…

— Она так борется, да? — наконец, я рискнула повернуться к Давьеру. — Она каким-то образом стирает человека целиком, вместе со всеми воспоминаниями о нем. Потому и Пустота?

Маньяк наполнял высокие тонкие фужеры вином, при свете осомы переливающимся, как яд. Ну да, не пропадать же добру… Давьер неспешно подошел, протянул мне напиток и тоже стал оглядывать набережную за окном.

Но там, где я любовалась, взгляд у него оставался жестким и цепким. Как у недовольного домовладельца, пришедшего инспектировать свои вверенные арендаторам квартиры.

— Боюсь, вы правы. Это объяснило бы то, что исследователь бросил эксперимент по изучению Пустоты… Я имею ввиду, во время моей первой встречи с этим существом. Сложно не бросить то, о чем не помнишь.

— Значит, они все умерли. Его подопытные, — резюмировала я. — Про живых заболевших ребята не забыли.

— Мне особенно понравилось, как их взгляды соскальзывали с заметок, где было фигурировало имя Кары. Будто им просто неинтересно, — Давьер хмыкнул и глотнул вина. — М, терпкое. Попробуете?

Я молча поставила бокал на пол. Еще чего.

Давьер открыл раздвижные двери и вышел на террасу. В залу незримой волной хлынул прохладный воздух, отдающий гнилыми водорослями, лилиями и далеким запахом дыма — видимо, студенты репетируют скорое солнцестояние, уже вовсе скачут через костры. Магические сферы уличных фонарей, оранжево-желтые, опутанные коваными листьями решеток, бросали узкие, длинные тени прохожих им под ноги, будто умоляли остаться в круге света, не идти вперед. Но тех манили черные пятна тьмы между фонарями — бархатные, волнительные, обещающие сладкую неизвестность.

— Чего она все-таки хочет? — я с внезапным отчаянием выкрикнула это в спину Давьеру и сразу смутилась собственного громкого голоса. Вышла вслед за маньяком и сказала уже гораздо тише — пусть думает, что кричала, чтобы он услышал: — Неужели просто… есть?

— Не знаю, — мрачно ответил Давьер. — Но ее в любом случае стоит убрать.

— А может, наоборот, прах с ней, с этой Пустотой? Из-за нее пока никто не умер. Кроме Кары. Вдруг она на самом деле безобидна? — я оперлась спиной на парапет. Поймав мой обнадеженный взгляд, маньяк расхохотался:

— Меня умиляет, как вы боитесь брать на себя ответственность. Не разбив яиц, омлет не сделаешь.

— Вы так всегда оправдываетесь? — с неприязнью бросила я.

Давьер неспешно глотнул еще вина, пожал плечами:

— Это к делу не относится. Что касается других смертей… Вполне может быть, что в Шолохе умер еще кто-то. Но о нем никто не помнит, поэтому жалоб нет.

Прах. А он ведь прав.

Маньяк продолжил, аристократично растягивая гласные:

— Меня заинтересовало наблюдение госпожи Андрис касательно искры. Если Пустота действительно боится ее, я бы хотел в этом убедиться.

— Каким образом? Если мы опять попробуем воздействовать на Пустоту, она просто убьет еще одного человека.

— Но нам не надо воздействовать на Пустоту. Мы будем воздействовать на саму искру. Это не прямое влияние, она не несет угрозы. Искра — объект в высшей степени нейтральный. С ее помощью нельзя бороться, причинять боль. Она не враг Пустоте. Формально.

Я задумалась.

— Вы уж поверьте моей теоретической базе, — присовокупил Давьер, видя, что я сомневаюсь. — Даю слово. Опосредованное воздействие на искру будет абсолютно безопасно.

Я покосилась на него. Ну да, ну да, невысока цена его слову. Проверить без опыта не получится. А если он окажется неправ и еще кто-то умрет — что ж, у нас в «дано» указано, что Давьеру глубоко наплевать на чужие жизни.

— Давайте просветим еще одного больного и посмотрим, как Пустота будет действовать, если искра разгорится, — продолжал настаивать Давьер. — Вдруг большого увеличения искры хватит для того, чтобы Пустота сама решила уйти?

— А искра что, может увеличиться? — обалдела я.

Давьер смерил меня уничижительным взглядом:

— Конечно. Она увеличивается каждый раз, как вы испытываете чувство любви, благодарности, надежды, гордости, вдохновения или любую другую сильную, положительную эмоцию. И уменьшается, когда вас ничего не трогает. Поэтому страстные люди живут гораздо дольше равнодушных при прочих равных показателях. Искра накачивается, как мышца.

— И как мы заставим чужих людей испытывать все это, интересно? Мы же их не знаем.

— Так зачем вам чужие. Пустите Пустоту в себя, — Давьер поставил бокал на парапет. Я вздрогнула и резко повернулась к нему, рукавом задела фужер. Он улетел в темноту набережной, со звоном разбился, и чей-то недовольный вопль возвестил нам с Давьером, что мы «совсем обнаглели, богачи пепловы».

— Да вы совсем обнаглели! — послушно повторила я вслед за незнакомым прохожим. Правда, уже только одному объекту.

Тот лишь плечами пожал:

— Унни вас оберегает, Тинави. И будет оберегать. Но вы можете попросить ее отступить на какое-то время, чтобы Пустота зашла.

— Зашла на огонек, ага… — под нос буркнула я.

— Мы опробуем идею с искрой, а, если не получится, вы попросите энергию бытия выдавить Пустоту обратно.

— Почему вы так уверены, что это сработает?

Он оскалился, в смысле, улыбнулся:

— Но почему бы не попробовать? Какая разница — вы или кто-то другой? Вы хотя бы будете в курсе происходящего, в отличии от бедных, несчастных, ни в чем не повинных граждан, о которых так сочно горюет господин Дахху, — язвительно закончил он.

Офигеть.

Какая разница, говорит.

И тут я замерла.

А и впрямь. Какая разница? Если вдуматься, у меня действительно больше шансов выжить после столкновения с Пустотой, раз на моей стороне играет унни. Да и моя эмоциональная неуравновешенность, в кои-то веки, пригодится. Мне палец покажи — расхохочусь. Пустота с таким еще не встречалась. Рванет прочь из моего тела, так, что только пятки засверкают. Или пуповины, что у нее там из органов?

Да, идея имеет право на жизнь…

— Вы что, серьезно над этим задумались? — опешил Давьер.

— А не надо было? — я подняла брови.

— Конечно, нет! Такие, как вы — ценны для вселенной, — он вдруг рассердился и театрально всплеснул руками, будто у нас были зрители. — Люди, которым благоволит унни и которые умеют с ней обращаться — это кладезь. Это гарант развития, гарант движения миров вперед. Это то, что заставляет все меняться, литься, становиться лучше — или, как минимум, становиться другим. Вы думаете, Отец наклепал шестерых хранителей, и все, нас хватит до скончания веков? Да нет. Людям тоже надо стараться. Стараться каждый день. Только почти все об этом забывают. Давят на унни, как будто она им что-то должна, выжимают из мироздания все соки на потребу своим прихотям или, обленившись, просто сидят на месте, ждут, пока пройдет день, еще день, вся жизнь. И такие, как вы, умеющие поймать ритм вселенной — в итоге уникумы, хотя должны быть нормой! Что вы смеетесь? — рявкнул он, когда я звонко расхохоталась.

— Вы сделали мне лучший комплимент в моей жизни, — я утерла выступившие от смеха слезы и, подпрыгнув, села на парапет. Свесила ноги наружу и беззаботно ими заболтала. — Кладезь, уникум, ритм вселенной — вот это я понимаю! Спасибо, Давьер, было бы шикарно, но вы хвалите меня за то, в чем нет ни капли моей заслуги. Все вопросы к Карлу. Он не поленился потратить божественное силы на мое, дурынды, обучение… — от души сказала я. — Вы бы тоже могли, вообще-то, заняться чем-то подобным… Хотя о чем я говорю, небо голубое. Вы же всего лишь… Ладно. Вашу речь я запомню. Будет греть мою искру назло Пустоте.

— Зовите мне Анте. А еще лучше Теннет. Я скучаю по этому имени, — неожиданно и как-то наивно, совсем некстати признался маньяк.

В его лице мелькнула тень того зеленоволосого парнишки из 1033 года.

То ли Давьер не услышал, что в моем монологе подразумевались шпилька, то ли вдруг, ужас как нерасчетливо, вопреки таковой подставил меня бок без брони. Маньяку так хотелось чего-то искреннего, что проигнорировал яд.

Зря.

— Да боюсь, вы пока не заслужили это имя! — весело фыркнула я. — Теннет, о котором я читала в сказках, потом в учебниках, потом — страшно подумать — в молитвенных сборниках (да, у наставника мы и не такое проходили в качестве исторического источника) — был совсем другим. Он бы никогда не убил ради магии. Никого. Один симпатичный комплимент — это доброе дело, конечно, но не маловато ли для реабилитации?

Предприниматель умолк. Лицо его окаменело.

— Если вы думаете, что укор, полученный между делом от смертной девчонки, заставит меня раскаяться — вы полная дура, — неприятно усмехнулся он. — Я сам себе высший судия. И чужие слова могут меня разозлить, но повлиять на меня — никогда.

Я вдруг вспомнила, что «маньяк» — это не милое прозвище, а самая что ни на есть настоящая реальность. Быстро спрыгнула с парапета обратно на террасу — вдруг столкнет бы меня, непочтительную? — и приготовилась, если что, колдовать.

— Однако… — Анте Давьер глубоко задумался. — Да. Я готов пустить Пустоту внутрь себя. Давайте поставим эксперимент именно на мне.

— Что, правда?

— Конечно. Такие предложения делают либо со своей серьезностью, либо не делают вообще. Ну, если не клинические идиоты. К тому же, кажется, только так я смогу убедить вас, что мне можно верить в дальнейшем. Это вечное сомнение… Утомляет.

— Ну, согласитесь, вы сами виноваты.

Я пораскинула мозгами.

Вроде мы ничего не теряем. На уловку тожн не похоже.

— Только я предлагаю расширить наш эксперимент, Давьер. Раз уж вы утверждаете, что игрища с искрами безопасны. Давайте включим в уравнение бокки. У них же есть искры. И бокки умеют залезать внутрь людей. Если Пустота действительно боится искры, то при пособничестве духов мы устроим настоящие скачки в вашем организме… И, может, как-нибудь вытурим эту дрянь без помощи унни. Или раздавим Пустоту меж двух искр.

— Я восхищаюсь вашей фантазией, Тинави, — покачав головой, протянул Давьер. — Не зря вы столько времени провели с Карланоном. Он тоже всегда был тот еще… затейник.

— Только нам тогда придется сказать Дахху. Бокки слушают только его.

— О нашем чудесном эксперименте? Да, без проблем. Можем и остальным.

— А им зачем?

— Вместе веселее, не находите? Но вот о судьбе танцовщицы предлагаю им напоминать. Смысла — никакого. Просто добавим полученную благодаря ей информацию в список моих прежних знаний. Якобы я вспомнил.

Неожиданно от дуба, растущего впритык к дальнему концу террасы, донеслось птичье пение. Долгая трель, заканчивающаяся росчерком — короткий резким звуком в конце, будто зяблик спохватился, что сказанул лишнего.

— Анте, — в свою очередь, решила сказануть лишнего я — госпожа Тинави знает толк в развлечениях, — А если вы ошибаетесь, и Пустота вас убьет? Если о вас все забудут, как о Каре, кроме меня? Каково вам будет?

— Такого не случится, — он помотал головой и поджал губы. — А если бы и случилось… Раз на мою и вашу память Пустота не действует, то и на хранителей тоже. Правда, они и так думают, что я мертв. А мнение остальных, если честно, можно засунуть в задницу.

— А как же Кадия? Вы ее совсем не любили? — не умолкающий зяблик продолжал вдохновлять меня на душевную археологию.

— На вашем месте, в первую очередь я бы задавал вопрос о том, любила ли Кадия меня, — усмехнулся Давьер. — Потому что, похоже, нет. А что до моих эмоций… В какой-то момент им перестаешь придавать особый смысл. Лет так через пятьсот, — съязвил он.

— Ой, ну да, конечно. Именно поэтому вас совсем не распирает гордыня. Круглосуточно. Да такая сильная, что пустить в себя Пустоту кажется идеей более удачной, чем позволить совершить это глупой девчонке. Вдруг все удастся и лавры спасительнице достанутся ей, ужас-то какой, да?

Он рывком выпрямился и сложил руки на груди:

— Мы с вами не друзья, Тинави, чтобы вы своими маленькими пальчиками пытались залезть мне в душу. Но да. Вы правы. Я не любил Кадию. Как минимум потому, что она не любила меня. Недостойно бога бегать за той, что сохнет по какому-то хилому лекарю, как считаете, а, Тинави?

— Вы поэтому выбрали Дахху своей последней — перед арестом — жертвой?

— Его выбрал не я, а помощники Митраса Голя, поставлявшие мне самых сильных магов из прошедших ритуал. Дахху из Дома Смеющихся — самый симпатичный человек из всей вашей компашки, — почти с ненавистью выплюнул Анте.

— Ну, это не помешало вам попробовать его убить.

— Вы меня специально провоцируете, Тинави?

— Да нет. Просто вы сказали, что вас, дескать, недостойно было бегать за Кад. Но на самом деле все не так… Недостойно бога жить среди смертных и кичиться своим происхождением, если ничем не отличаешься от жалкого убийцы-паразита. Недостойно резать человека на алтаре, а потом изображать с ним дружбу, пользуясь тем, что он всех, всех всегда прощает. Недостойно, в конце концов, самому не обеспечивать того движения вперед, развития и бла-бла-бла, про которое вы так похвально высказались раньше, — я рассерженно потопала обратно к танцевальной зале. — Если вы не передумаете, Давьер, то завтра я приведу вам нового донора Пустоты. А вы пока найдите, чем вас можно пробрать, чтобы ваша прахова искра все-таки выросла в размерах. Хоть на капельку.

Оконную раму я пересекла своим привычным макаром… То есть споткнулась и кубарем прокатилась следующие несколько метров. Встала, отряхнулась и, не оглядываясь, ушла.

* * *

Ночь в Шолохе напоминала картины начала прошлого века. Пляска мазков, буйство цвета, вихрящиеся звезды, красочными потоками низвергающиеся с хрустального купола небес.

Да еще и приятные гастрономические ассоциации — ибо набережная Доро имела идеальную композицию слоеного пирога. Перечисляю снизу вверх: маслянистая темная река, плотная, сладкая; выше — хрусткие крекеры облицовочной мозаики и шоколадное благородство кованых решеток; потом — щедрый бисквит из воздушных древесных крон, между которыми богатые особняки ласкают взор зефирными нотами.

И вензеля флюгеров карамельными завитушками.

Живопись мироздания, щедро одаривающая шолоховцев красотой, вызвала у меня немедленную потребность в празднике.

Прямо сейчас. Сию секунду. Чтобы отвлечься, и чтобы напомнить себе — а почему вообще я должна бороться с Пустотой? Ради какого такого прекрасного мира?

Учитывая финальную тему нашего с Давьером разговора, праздника мне захотелось чувственного. Чтобы, значит, искру раздуло. Да так раздуло, что гори оно всем синим пламенем, полыхай весь мир от Тинави-огонька.

Поколебавшись с минуту на набережной, я целенаправленно отправилась к двору перевозчиков.

Суббота диктовала Шолоху свой режим работы. То бишь круглосуточный. На улицах бродили люди — кучками и по одиночке. Те, что кучками, — громкие, веселые, с хитрыми взглядами и той бесшабашностью в жестах, что неминуемо приводит к битой посуде, украденным лодкам, сорванным с чужих губ поцелуям и прочим радостям. Те, что солистами, держались сдержанно, но взгляды так и шарили просвечивающими лучами туда-сюда в поисках приключений.

— Пятиречье, — буркнула я сонному кентавру. — Лазарет.

— Подрались? — спросил он, даже не глядя на меня. — Шов наложить хотите?

— Что? Небо голубое, нет, конечно! Пациента навещаю.

— Ночью закрыто там, дамочка.

— А то я не знаю. Вы везете или нет?

Мы поехали.

Рощу ошши я миновала на цыпочках, но все-таки не избежала неприятной встречи с одним крустом. Старшим, судя по длинным веточкам-рогам с трогательно набухшими запоздалыми почками.

Я привычно зажмурилась, ожидая, что мне в голову сейчас полетят шишки, палки и камни с обочины.

— Хоззззяйка, хоззззззяйка пришла, к хоззззззяину, — в пояс поклонился круст и задом наперед усеменил в кусты.

О. Что ж. Приятно.

Вот это у меня карьерный рост!

Кажется, крусты различают не только богов, как я думала раньше… Но и всех, кто знаком с дружественной магией.

Таких, как мы с Лиссаем.

Корпус принца располагался сбоку от основного здания Ведомства.

Все окна были темны — кроме одного. Это светилось мягким голубым светом, на втором этаже. Крякнув, я полезла на разлапистый кряжистый дуб напротив корпуса, метрах в десяти от здания.

Очень удобное это дерево — дуб. Ветви чередуются, как ступеньки, лезь себе в свое удовольствие, подглядывай за принцами крови, сколько влезет.

Только я устроилась подле вороньего гнезда, умиротворенная, и обратила светлы очи в сторону окошка Лиссая, как кто-то громко зашипел внизу:

— А ну вали оттуда!

— И не подумаю! — возмутилась я.

Лиссай в своем зеленом окне — безо всяких штор — задумчиво стоял перед мольбертом. Мольберт светился пугающей белизной. Рука принца безвольно свисала вдоль тела, и с широкой кисти из беличьего волоса капала, быстро капала на пол краска. Тонкие губы принца скобочкой опускались вниз, и даже издали я чувствовала, как он холодеет от пронзающей его неуверенности: а вдруг не смогу? Вдруг получится чушь? Вдруг не дастся картина?

Человек внизу с тяжким вздохом пополз по дереву вверх, шаг в шаг повторяя мой недавний маршрут.

— Тинави, — веско произнес Полынь, плюхаясь на ветку рядом. — Душа моя. Сказав, что я слежу за Его Высочеством и вашим с ним не-общением, я имел ввиду именно это. Уходи.

— Если ты не заметил, ни с кем я не общаюсь, — огрызнулась я. — Сижу себе на дереве. Загораю. Лето на дворе.

— В полночь загораешь?

Лиссай в окне вдруг повернулся в нашу сторону и чуть наклонил голову, будто прислушиваясь. Лис — он и есть лис. Хитрости, правда, сильно недосыпали. Но рыжина, и шерстка, и взгляд — всегда начеку… Мое сердце екнуло.

— Я понимаю, что ты мечтательница и могла вообразить себе иное продолжение… — вздохнул Полынь.

— Ничего ты в мечтателях не понимаешь, Внемлющий, — огрызнулась я, не дослушав.

— Нет, понимаю. Я тоже был молод и полон надежд, — сказал он с драматичным надрывом и прикрыл глаза без единой морщинки вокруг оных.

Я в голос расхохоталась. Глупость какая — слушать подобные фразочки от татуированных дурачков с кадыками, дергающимися при каждой фразе, как у подростков! Полынь обиженно насупился.

— Полынь, а что тебе ляпнул призрак Иладриль? — я пошла на поводу у своей неугомонной тяги к Волнующим Разговорам.

— А какая разница?

— А мне интересно. Скажи. А то возьму и… и Прыгну к Лиссаю в комнату. Объясняйся потом перед королевой.

— Ты не умеешь! — выдохнул Ловчий.

— А вот и умею. К Сайнору же в опочивальню Прыгнула, — я показала язык. — Так что там с Иладрилем?

Полынь как-то очень уютно свернулся на ветке дуба. Покачал головой, дивясь, и будничным тоном сообщил:

— Призрак закричал на всю кофейню, что я не испытываю к Андрис никаких чувств. И не имею никаких неудобств от того, что она «бегает за мной, как собачонка». Единственно по причине равнодушия я не жалею для нее «оскорбительных крох своего внимания» и позволяю «бедной девочке тонуть в ее сладких заблуждениях», «хладнокровно продлевая пытку». И все это якобы видно в моем лице столь же ясно, сколь то, что я «считаю себя самым умным в этом глупом городе». И что мне надо прекращать такую «благотворительность», если я не хочу нажить в лице Йоукли «смертного врага».

— Ах ты ж лыдровый монашек… — с чувством блеснула я ругательством, подцепленным у гномов в Чрезвычайном департаменте.

Оказывается, теплые июньские ночи всех поголовно склоняют к откровениям. Вот уж не думала, что когда-нибудь доживу до душевных разговоров с Внемлющим!

— Вот-вот, — Полынь, видимо, вспомнил неприятную сцену и завозился на ветке.

— И что, это правда? Сказанное Иладрилем?

— Я произвожу такое впечатление? — сощурился Ловчий, не говоря ни да, ни нет.

— Ну… Э. Ну я не знаю. На чем-то же призрак основывался, будучи профессионалом, — выкрутилась я, чуть ли не с воплями «чур меня, чур!» сбрасывая с плеч ответственность.

Лучше показаться излишне наивной, чем излишне проницательной. Если вдруг.

— Почему, — повысив голос, патетически вопросил Полынь, — Почему, стоит только какому-то мертвецу заявить, что он менталист, как все слушают его, раскрыв рот? Якобы недоверчиво, но, на самом деле, жадно? Сомневаясь, но с таким азартом, что становится тошно?

— Так правда или нет? — я не дала сбить себя с панталыку.

— Сама подумай! — рявкнул Внемлющий.

Я подумала. Не помогло.

Хотела было честно в этом признаться, но Полынь посмотрел на меня так странно и пристально, что я не на шутку струхнула.

— А ты совсем не помнишь Кару? — сменила тему я, когда напряжение возросло до неприличного градуса.

— Какую такую кару? Ты про кару небесную? — непонимающе моргнул Полынь.

— Конечно же, про нее, умник ты наш, — съязвила я и начала долгий путь вниз дуба.

Не удержалась и бросила еще один взгляд на Лиссая в окне. Принц за время нашего разговора сделал всего один мазок кистью. Белая темпера на белом холсте… Сразу видно — настоящий художник.

— Тинави, не пытайся с ним встретиться, — пригрозил Полынь откуда-то сверху.

Я промолчала.

— Пожалуйста, — попросил Ловчий.

— Вообще-то это мужчина должен искать встречи с прекрасной дамой, а не наоборот, — вздохнула я. — Так что… Ладно. Пока оставлю Его Высочество в покое. А если он напишет мне записку, ты мне ее передашь?

— Нет.

— Ну хоть скажешь, что такая была?

— Тоже нет.

— Ну Полынь…

— Тинави, в Шолохе живет как минимум двести тысяч мужчин, из которых, я уверен, тысяч десять подходит под твои строгие критерии. Может, отстанешь от Лиссая? В конце концов, он просто больной. Или титул принца так кружит тебе голову?

— Нет, ты действительно ничего не понимаешь, — подытожила я и утопала прочь во тьму Пятиречья.

— Тинави!

Дурак.