ГЛАВА 22. Эксперимент

В общем, я так и не пошла домой этой ночью. На что-то там смутно надеялась, примкнув к рядам одиноких скитальцев в поисках приключений.

Приключений не нашлось. Что довольно честно, учитывая, что я просто шастала туда и сюда по центру города, ожидая чуда. Но лимит чудес в моей жизни явно поисчерпался, и Вселенная лишь нахмурилась: работай давай! Потом отдохнешь, стрекоза.

Рассвет я встретила на Морской площади. Фонтан играл розоватыми лучами позднего лесного солнца, гвардейцы вывихивали челюсти, зевая. Я примостилась на скамеечке и, от нечего делать, тренировала «карлову магию», стараясь максимально быстро находить контакт с унни. Лишним точно не будет.

Вдруг на площадь, еле-еле переставляя сонные ноги, выкатил грустный ослик с большими черными глазами. К ослику была прицеплена телега, украшенная живыми цветами. За телегой брела миловидная старушка в кружевном чепчике.

— Тинави, деточка! — ахнула старушка, заприметив мою сиротливую фигурку в слишком яркой для этого времени суток летяге. — Ты чего тут делаешь в такую рань?

— Вас жду! — я постаралась сказать это как можно бодрее, но все равно подавилась непрошенным зевком. — Жуть как захотелось липового сбора.

Госпожа Пиония, охая, налила мне стаканчик «с горочкой». Я поблагодарила и, принимая стакан из ее рук, дернулась… Липовый сбор пролился на землю.

— С тобой все хорошо, милая? — округлила глаза старушка.

Я судорожно кивнула. Обнаруженная в Пионии Пустота сыто оскалилась: а вот с лавочницей — все нехорошо, совсем не хорошо, ибо в ней уже сижу я!

— Госпожа Пиония, вы можете — пожалуйста — ни до кого не дотрагиваться сегодня? Понимаю, звучит глупо, но… — я определенно не знала, как быть убедительной, не вселяя лишнюю панику.

— А, ты тоже ее чувствуешь? — старушка блеснула глазами из-за круглых очков с голубым блеском. — Какая-то грязь у меня внутри, да?

— Да, — обалдела я. — Да. А откуда вы её знаете?

— «Её» я не знаю, — не по годам звонко рассмеялась Пиония и налила мне нового липового сбора взамен разлитого. — Но я знаю себя, вот уже почти сотню лет. И в последние дни мне ужас как тоскливо, хотя раньше подобного не случалось. Совсем не хочется улыбаться. И у сердца будто ворочается какая-то пакость. Что это еще за новости в вашем магическом городе, а, милая?

— Да вот… — протянула я, дуя на ароматную янтарную жидкость. — Сами хотим разобраться. Поможете?

Услышав, что вся предполагаемая помощь заключается в том, чтобы пожать руку незнакомому мужчине, Пиония снова развеселилась. Ее серебристый смех действовал на меня, как успокоительное. Разве может быть что-то плохое в мире, где звучит такой добрый смех?

— А ты все еще дружишь с Полынью, хорошая моя? — вдруг вместо прощания спросила меня старушка.

— Дружу, — уверенно заявила я.

— Ах, какая же ты у меня умница, красавица! Но зря вот только дружишь, — подмигнула лавочница и отвернулась, чтобы обслужить нового клиента.

Ибо было шесть утра, и на улицы начали гроздьями высыпать ранние пташки-трудоголики. А что может настроить на рабочий день лучше, чем липовый сбор от самой классной дамы в округе?

* * *

— Давьер, подъем, ну что вы разлеглись?

Я пальцем потыкала в одеяльный курган, возвышающийся над диванчиком. Диванчик сиротливо ютился в прихожей, возле гардеробной, и, кажется, не был рассчитан на то, что на нем захочет поспать заросшей щетиной хранитель.

Но хранитель был отступником, и отступником во всем. А потому захотел.

— Тинави, отстаньте… — просипели мне в ответ. Из-под одеял выпросталась рука с аккуратно постриженными ногтями. — Вы же только что ушли…

— Ага, конечно, берите больше! Часов восемь прошло. Почему вы вообще не в спальне?

— Там все опечатано, — Давьер со стоном перевернулся. На лице остались красные вмятины от жестковатой бархатной думочки. — Вы что, не спали?

— Нет. Мне невроз замещает сон.

Я громко прошлепала вдоль высоких окон, отдергивая тяжелые бархатные шторы. Ласковый солнечный свет залил особняк.

— Давьер, надевайте тапки и погнали. Денёк такой славный, что стоит как можно скорее покончить с экспериментом. Убедимся, что Пустота уязвима — и айда восхвалять бытие.

— Какая неожиданная и необоснованная жизнерадостность.

— Меня тут с утра пораньше комплиментами завалили, вот и радуюсь. И спешу передать эстафету: вам очень, очень идет эдакая взъерошенная шевелюра. Почти как тот зеленый ежик. Может, подстрижетесь, очки вернете?

Давьер фыркнул, зевнул и наконец-то сел. Почесал нос, прокашлялся, пригладил волосы. Человек человеком.

— Я готов, — кивнул он, нашарив под диваном лаковые туфли.

* * *

Он-то готов. А вот Пустота оказалась не готова, как вскоре выяснилось.

Под моим пристальным взглядом Давьер секунд десять тряс сухую ладошку Пионии. Старушка по-доброму улыбалась, ее тонкие пальчики цвета фарфора безропотно лежали в смуглой ладони маньяка.

— Не идет, — наконец, нахмурился он.

— Что не идет? Пустота не идет? — заволновалась я.

— Да. Я чувствую ее присутствие в милостивой госпоже, — галантный поклон, — Но она не хочет захватывать меня.

— Ну вы защиту ослабили? — я нетерпеливо глотнула еще сбора. Уже третий берестяной стаканчик за утро. Ах, хорошо быть любимицей хозяйки! Все за счет заведения.

— Конечно, ослабил. Но, к сожалению, результатов все равно нет, — Давьер нахмурился.

Краем глаза я зацепила его отражение в одном из круглых металлических амулетов, увешивающих телегу лавочницы. Картинка искажала предпринимателя: нос получился огромный, длинный, как у знаменитого врунишки Фноккио из тилирийской сказки.

Да… Кажется, Давьер струсил и просто не хочет пускать Пустоту, прикрываясь якобы ее «нежеланием». Печально. Вчера мне показалось, что он предложил провести эксперимент на себе вполне искренне. Ну как — искренне. Он же понимает, что, пока не поможет нам, Дахху не приступит к возвращению драконьего яйца. А смутная надежда на восстановление баланса мироздания со всеми сопутствующими Давьеру ништяками — это, наверное, самое главное для него.

— Я не шучу, Тинави, — нахмурился маньяк, скользнув взглядом по разочарованной усмешке на моих губах.

— Конечно, — я пожала плечами. — Я сейчас проверю все сама, не волнуйтесь, пожалуйста, в вашем возрасте это вредно.

Пиония лукаво блеснула глазами, поправила рюши на чепчике и протянула руку уже мне:

— Ах, знай мой сыночек, что я тут всем руки пожимаю, свят-свят бы за мою распутную душу весь день молился! — посмеялась она.

Сын Пионии — саусберийский архиепиескоп — был одним из самых достопочтимых в Лайонассе клириков. Асеринцы чтят хранителей, как непрегрешимых богов, очень канонично, очень строго, обрядово и, я бы сказала, беспощадно. Паству верующих ограничивает множество догм, которые, на мой взгляд, по большей части сводятся к тому, что запрещают людям наслаждаться жизнью. Например, касаться незнакомцев. Впрочем, знай сын Пионии, что его матушка не какого-то там чужого дядьку трогает, а самого Теннета — может, и смилостивился бы… Не знаю.

Я обхватила ладонь старушки, будто в омут с головой нырнула.

На душе стало привычно жутко из-за близости Пустоты. Я выдохнула и мысленно попросила: «Унни, дай мне провести этот эксперимент, пожалуйста».

Энергия заурчала, как сытая кошка и… осталась на страже.

«Унни!» — нахмурилась я.

В ответ лишь легкий плеск ручьев вселенной.

«Пожалуйста. Тебя ж спасаем, дурында. Разве хочешь быть съеденной какой-то там Пустотой, а?»

Подействовало. Энергия неохотно зашипела (будто ручьем в моем сердце плеснуло на жаркий камень) и отступила — не зря я полночи с ней тренировалась, общий язык искала!

Однако Пустота, завозившаяся было иголочками, так и не рискнула приблизиться…

— Вот прах, — выругалась я. — Не идет.

— А я вам что говорил! — Давьер почему-то обрадовался.

— Наверное, все равно остерегается, — предположила я.

— Или уже просто успела поделиться. Она же не амеба, чтобы делать это бесконечно. Должен быть какой-то предел.

Я хотела скорчить умную, сосредоточенную физиономию, но вместо этого зевнула, чуть не вывихнув челюсть.

— Деточка! — ахнула Пиония. — В твоих мешках под глазами можно детей прятать! Ну что ж ты так себя не жалеешь!

— Спасибо, госпожа Пиония, все нормально. Я не только себя, я и остальных не жалею… — вздохнула я. Давьер глубокомысленно поддакнул, видимо, все еще недовольный ранней побудкой. — Сколько, говорите, дней вы уже чувствуете беспричинную тоску?

— Три дня, милая.

— Многим за это время руки жали?

— Конечно, милая. Я, когда каждый стаканчик передаю, стараюсь чуть-чуть коснуться человека. Ободрить его, утешить, похвалить этим — кому что надо. Касания лечат, чтобы так не говорил мой дурашка-сынок, — она покачала головой из стороны в сторону, как кнасский болванчик.

Я вздохнула:

— Можно мы к вам еще раз вернемся сегодня? Уже втроем. Не надоедим?

— Что ты, душенька! Я вам всегда рада, жизнь мою скрашиваете, молодые да веселые! — она легонько шлепнула узорчатым полотенцем ослика. Ибо тот задремал и начал слегка подрагивать на всхрапах, что нарушало равновесие шаткой башни берестяных стаканов…

— Очень, очень молодые. Всего лишь несколько тыщ лет! — тихонько буркнул мне Давьер, отходя от телеги. Подлизывается.

Я изобразила, что это не смешно, и смерила его самым суровым своим взглядом.

* * *

Вот кого я люблю будить — так это Дахху. Потому что его не надо будить.

Когда к нему ни приди — свеж и бодр, как огурчик. Стучишь в дверь — и пятнадцати секунд не пройдет, как он откроет. Глаза круглые, добрые, голова, эдак, набок — само внимание. Возможно, за эти пятнадцать секунд он и успел вскочить, испугаться, привести себя в порядок и так далее. Возможно, сердце Смеющегося все еще колотится от немыслимой гонки за зубной щеткой, расческой и что там еще составляет утренний гардероб мужчин. Но перед тобой он является безупречно свеженьким. И это достойно восхищения.

Минут двадцать, правда, мы потратили на то, чтобы ввести его в курс дела. Снова рассказать о Каре. Поведать о нашем плане. Зато потом дружно двинулись на Морскую площадь, да еще с приятным приложением в виде коричных крендельков, выуженных Дахху из дальнего верхнего шкафа на кухне.

— Я там кое-то из сладостей прячу, специально от Кадии, — доверительно сообщил друг. — А то она выучила, что все вкусное хранится в угловом ящике. Но ведь иногда и гостей хочется чем-то угостить. А после ее налетов в пещере шаром покати.

Мы с Давьером глубокомысленно закивали. Что есть, то есть. Некоторыми аспектами Кад жутко напоминает саранчу…

* * *

Дахху применил «просвечивающее» лекарское заклятье, не отходя от кассы, то есть от чайной телеги, благоухающей свежими пионами и терпкими травяными отварами. Признаюсь, губы у меня тряслись, когда он это делал.

Мысль о том, что мы, возможно, заблуждаемся, и Пиония сейчас погибнет, стыдом расчеркивала сердце. Дахху тоже был бледным. Но старушка в голубом лекарском обруче лишь беззаботно обмахивалась розовым веером, терпеливо ожидая конца процедуры. Помню, была недавно такая модная выставка в дворцовой арт галерее: пасторальные картинки, к которым смелые художники прицепили чудищ в самых неожиданных местах. Пикник двух влюбленных — а под кустом скалится ойка. Мама целует дочку в лоб на пороге — а из декоративного прудика щерится аванк, похожий на помесь крокодила с бобром. Так и тут. Лапочка Пиония — и внезапно явленная внутри нее Пустота…

— Вот! — воскликнул Смеющийся.

Обруч затормозил на уровне груди, окрасился в багровый. Наши взорам снова явилась искра и черная клякса. От кляксы тянулись уже три нитки. Дахху резко свернул заклятье. Пиония, чуть слышно, выдохнула, но тут же расплылась в еще более широкой улыбке.

— Это хорошо, но чистота нашего эксперимента так и остается непознанной единицей, — Давьер сложил руки на груди. — Все-таки что это — лимит распространения или нежелание твари общаться? Хм…

— Хм… — отзеркалила его позу я. — Как же быть?

Это был риторический вопрос.

Клянусь.

Но Дахху решил иначе.

Друг метнул на меня быстрый взгляд искоса. Затем, цаплей скакнув вперед, перевесился над телегой и двумя руками схватил Пионию — почему-то за шею. Видимо, оттого, что руки лавочницы были заняты заварочным чайником.

— Ты что творишь! — подпрыгнула я.

— Все интереснее и интереснее, — рассмеялась старушка, отцепляя от себя побелевшие пальцы лекаря. — Ой, мальчик, что ж ты так разволновался! Но спасибо — подарил мне чудесное чувственное приключение.

— Я же говорил, он лучший из вас, — вполголоса брякнул Анте Давьер и коснулся запястья друга. — Чист.

Я поспешила и сама в том убедиться.

Действительно, чист.

— Значит, все-таки лимит, — выдохнула я и крепко сжала руку Дахху. — Поделилась на сколько-то там частей — и все. Больше не может тела захватывать.

— Хорошему дню — хорошие новости! — разулыбался друг. Пальцы его едва подрагивали от пережитого только что стресса.

Не столько важно то, что случилось или не случилось, сколь то, что мы успели по этому поводу вообразить, да?

Давьер принялся рассуждать вслух:

— Может, каждая клякса Пустоты может «родить» только две новых? Это бы объяснило три черные нити. Одна тянется от «пустоты-родительницы». Две других — к «пустотам-детям». Тогда, если в человеке мы видим три черных нити — то он уже не заразен.

— Так и ползет их веселая семейка по Шолоху, обозревает достопримечательности из чужих тел… — пробурчала я и согласилась: — Да, такой лимит может быть. Но пока это только теория. Идемте дальше, искать еще жертвы.

Пиония долго махала нашей троице на прощанье.

* * *

Наш поисковый маршрут — весьма бестолковый, расслабленный даже — пролегал через Нижний Закатный Квартал. Когда мы поравнялись с поместьем Мчащихся, я бросилась будить Кадию — наверняка она еще не ушла на работу.

— Идти на прогулку с придурком? — услышав мое предложение, подруга изумленно вскинула точеные бровки. Я виновато пожала плечами:

— Кад, я обещала, что буду говорить тебе только правду. А правда сейчас выглядит именно так.

Она крякнула и с неохотой вылезла из-под пушистого одеяла с пером пустынного феникса. Одеяло-зверь! Греет до смерти в самые холодные ночи, ласкает бархатом в теплые летние вечера.

Я с радостью заметила, что подруга спит в моей ночнушке из Рамблы. Чешуйчатая рубаха чуть подалась мне навстречу, узнавая, но потом лениво обмякла.

— Она у меня вместо кошки, — подмигнула Кад. Села за туалетный столик, достала из ящика красивую серебряную расческу и, через зеркало, покачала головой:

— Я не пойду с вами, Тинави. Но спасибо, что предупредила. Может быть, ближе к вечеру присоединюсь.

— Но как же? Давьер, Дахху… Это все так интересно! — лицо мое удивленно вытянулось.

Отражение Кадии погрозило мне расческой. Рамбловская рубаха заволновалась, будто хихикая.

— В отличии от тебя, любовь моя, — сурово возвестила стражница, — Я гонюсь не за интересом, а за гармонией. И что-то мне подсказывает, что подобная прогулка ни лыдры гармонией не пахнет.

— Ты б поменьше ругалась, а то не рот, а мусорка, — на прощанье я все-таки не удержалась от комментария. — Недостойно прекрасной дамы!

Кадия захлебнулась от возмущения и швырнула в меня баночкой с кремом.

— Вот-вот! — я показала язык. — Люблю тебя! — и скрылась из комнаты.

— Мне больше нравилось, когда ты была неуверенной в себе калекой! — из-за двери донесся возмущенный вопль Кадии.

Я послала в ее сторону воздушный поцелуй и покинула поместье Мчащихся.

* * *

Анте Давьер и Дахху у забора встретили меня до одинаковости подозрительными взглядами. Они стояли под единственным на весь квартал деревом ошши и выглядели так, будто сошли с идиллической акварельки. Дахху тщетно пытался подкормить Давьера крендельками из бумажного пакета. Давьер, ниже друга на добрую голову, гордо и непререкаемо отказывался. Почему-то жестами. Думал, так солиднее, наверное. Хотя ни о какой солидности и речи быть не могло в случае древнего мужика в помятом из-за коридорного спанья костюме.

— Нет, Тинави, вы все-таки неприлично сияете, — вознегодовал Анте, увидев, как я вприпрыжку к ним приближаюсь. — Что такое? Просветите нас.

— Идем дальше, Кад не хочет участвовать, — я беззаботно проигнорировала вопрос и поскакала вперед.

Но мое настроение и впрямь было прекрасным, уже так часов десять к ряду, а то и больше.

Дело в том, что, уйдя от Лазарета после нашей перепалки с Полынью, я довольно скоро получила записку. Записку принес Плюмик, как всегда, непомерно гордый для своего маленького — даже по совушкиным стандартам — роста. Это, значит, чтобы я могла отправить ответ. Ташени-то всегда для меня получаются односторонними.

«Так и быть, — писал Полынь острым, сильно наклоненным почерком. — Лиссай о тебе спрашивал. Вчера еще. Я сказал, что все хорошо. Он обрадовался. «Пусть и дальше все будет хорошо», — конец цитаты. И да. Я все еще жду твоего мнения. Серьезно. Прав был призрак или не прав насчет нас с Андрис? Скажи, что думаешь».

Я не на шутку обрадовалась. Серьезно.

Потом, поддавшись яростному взгляду мышастого Плюмика, все же написала ответ.

«Полынь, запоминай: проспект Желудиного Града, дом 17. Это адрес мозгоправа моей мамы. Он поможет тебе разобраться в своих чувствах. Жуткий дядька, дворцовый мастер по любовным интригам. Я же не специалист, извини. И вообще, бестактно меня пытать на эту тему».

Совушка уже взлетала с моего предплечья, когда я резко передумала. Сорвала с лапки ошарашенного Плюмика свежую записку и напрочь переписала под негодующим птичкиным взглядом:

«Спасибо. Про твой вопрос — не знаю. Правда, не знаю и ничего не думаю. Расскажи, если сам поймешь. В любом случае поддержу».

Так что да.

У меня было действительно приподнятое настроение.

* * *

На то, чтобы найти новую жертву, у нас ушло еще несколько часов. Вернее, не жертву, а донора. Донора Пустоты.

Мы уже обошли половину Шолоха, когда, наконец, наше предприятие ознаменовалось успехом. Это случилось, когда мы свернули к пойме реки Вострой, и вокруг нас неожиданно разлилось веселье вываливших из Академии студентов.

Мы с Давьером бросались к ним с воплями «Опрос! Поучаствуйте в опросе!» и за руки хватали всех без разбора. Дахху терпеливо стоял в стороне и поддерживал иллюзию рекламных фартуков у нас на животах: «Опросы шолоховской гильдии библиотекарей. Большое книжное спасибо за ответ!».

Ясен-красен, таинственное «книжное спасибо» в качестве награды не слишком вдохновляло на трату драгоценного времени. Но библиотеки — это важно. А потому студенты сначала отвечали на рукопожатие, а потом уже убегали от нас, отнекиваясь работой, учебой, волонтерством и прочими — обязательно добродетельными — делами.

У троих из них оказалась Пустота внутри.

Этих мы сразу, не слушая возражений, под ручки утаскивали на скамейку.

— Но я опаздываю! — ныли студенты.

— Мы соврали. Мы не из библиотеки. Мы Ловчие, — я горделиво поднимала рукав летяги и, при помощи шаловливой унни, разжигала свою татуировку изумрудным светом. — На вашем курсе есть самозванец, заражающий всех и каждого жуткой иноземной болезнью. Вы в зоне риска. Мы должны проверить.

Ведомственная татуировка с круглым глазом ястреба действовала на легковерных студентов, как наркотик. Они тотчас сдавались, представляя, как приятно будет потом хвастаться «зоной риска» и доверием, оказанным им госслужащими. Они закрывали глаза и расслаблялись, как мы и просили.

Всем мы в итоге врали, что у них все хорошо. Но это было не так. Пустота жила во всех трех.

У двоих ребят мы увидели по три нити, сбегающих от кляксы. И эти Пустоты уже не могли делиться — не поползли ни в Давьера, ни в меня, когда мы, после просвечивающей процедуры, опустили наши защитные барьеры и снова пожали руки студентам.

А вот у третьей девушки — аспирантки — лекарское заклинание выявило только две нитки. И именно эта девушка минуту спустя стала нашим донором. Ее Пустота нырнула в руку предпринимателя, как родная. Он лишь тихо скрипнул зубами.

— Спасибо за уделенное время, до свидания, — прошипел Давьер вслед убегающей с криками «из-за вас опаздываю!» аспирантки.

Я замысловато подвигала бровями:

— Она в тебе?

— Во мне, — хранитель поморщился, — Вот мы и на «ты» перешли. Недалеко и до «Теннета».

— Еще чего! Я просто оговорилась. Дахху, — я повернулась к другу. — Надо опять ее просветить. Девушка психанет, конечно, но важно понять, поменялось ли количество нитей после заражения.

Друг с готовностью кивнул и снова кинулся догонять нашего «донора» — почему-то зигзагами. Наверное, думал, это круто выглядит… Ну. Нет.

Издали я наблюдала, как Смеющийся тормознул девушку, рассыпался в каких-то извинениях, раз пять поклонился по-старомодному и — вечное обаяние ботаников! — создал вокруг нее еще один лекарский обруч.

Обруч полз-полз, дополз до груди. Дальше все по накатанной: багровый цвет, клякса. И…. уже три черных нитки. Бинго!

— Значит, нити все-таки на роли пуповины, — кивнула я. — И напрямую связаны с количеством зараженных.

— Да, — согласился Давьер. — Видимо, наша Пустота — это пирамида, — лицо его по-своему просветлело.

Мы с любопытством проследили за тем, как негодующая аспирантка после процедуры замахивается на Дахху учебной сумкой… Но потом вроде даже мило прощается. Что-то он там, небось, опять не то сказанул поначалу.

Друг антилопой поскакал к нам. На ходу он колданул еще один лекарский круг — для Давьера.

Нам явилась та же самая картинка: Пустота. А от нее лишь — одна нитка. Черная нитка, стремящаяся в сторону убежавшей девушки.

— Всемирная сеть Пустоты… — пробормотал Давьер, задумчиво ощупывая свою прозрачную грудину.

Я азартно потерла ладони:

— Значит, если мы с вами просветим весь город сразу — то увидим одним махом всех зараженных! Всю паутину. Враг перестанет быть невидимым.

Дахху погасил заклинание, отдышался и с грустью возразил:

— Это красивая идея, но технически невозможно просветить всех одновременно. И все-таки нам сначала нужно научиться удалять Пустоту…

— Вот-вот, позвольте, мы поторопимся с экспериментом, — поморщился маньяк. — Мне уже не терпится избавиться от этой гадости.

* * *

Проводить ритуал решили у Дахху. К его пещере ближе всего от Академии, а времени терять нам действительно не хотелось.

Мы сели кружочком, прямо посреди грядок фейкиного борщевика (в отличие от «людского» собрата, это отличное растение для приготовления лечебных декоктов, и совсем не ядовитое).

Почему в зарослях? Ну, это было самое непросматриваемое место в саду Смеющегося. Не считая той ели, под которой как-то прятались от дождя коблинау и я. Прах его знает, как пойдет эксперимент — лучше затаиться. Но день был такой погожий, что не возникло ни единого желания замыкаться в четырех стенах.

Зонты борщевика, ростом явно претендующего на гордое звание дерева, торчали над нашими головами, заслоняя солнце. Я почувствовала себя маленькой, очень маленькой в этом странном растительном царстве.

А феи-то, малышки, в этом борщевике целые города строят, наверное!

Дахху, Давьер и я дружно приняли позы лотоса, привычные для чьяги. Расставили коленки по сторонам, собрали кисти рук щепотками и устаканили их поверху.

Все это непредумышленно. Просто мы подсознательно искали вселенской гармонии.

— Позовешь бокки, пожалуйста? — попросила я Смеющегося.

— Конечно, — кивнул друг. — Но я думал, мы сначала хотим посмотреть на то, как искра борется против Пустоты без внешнего вмешательства?

— Что-то мне подсказывает, что его искра из трусливых, — фыркнула я, и не думая понизить голос.

Средние пальцы Давьера медленно выпрямились в ответ на реплику. О, какой интересный модифицированный лотос!

Мы уже собрались начать эксперимент, но нашему уединению помешали.

— Йоу, ребята! — улыбнулась Андрис Йоукли, энергично раздвигая джунгли борщевика.

Я удивленно на нее воззрилась.

Девушка развела руками:

— Мне так неловко, что я вчера ушла! В конце концов, я Ищейка, не мне ли знать, что любое дело вначале не имеет ровным счетом никаких доказательств. Наверное, личные проблемы наложились — вот я и умотала, как лентяйка, — она простодушно улыбнулась и дала нам всем «пять» вместо приветствия. — В общем, я к чему — спасибо, что позвали. Айда вместе разбираться с этой недоказуемой бодягой!

Чем веселее щебетала Андрис, тем изумленнее становилось мое лицо.

— А кто тебя позвал? — не постеснялась спросить я.

Она поймала мой непонимающий взгляд, сама на секунду растерялась и… неожиданно потрепала Дахху за щеку. А потом рассмеялась:

— Ах, лекарь-лекарь! Вроде тихоня, а все ж себе на уме, да?

Дахху смутился и покраснел. Я воззрилась на него, как на предателя. Давьер неприятно хмыкнул, а Андрис, плюхнувшись возле меня, деловито потребовала, чтобы ей объяснили, что да как.

Мы объяснили.

И эксперимент — наконец-то — начался.

* * *

— Карл, Авена, Рэндом, Селеста, Дану, — отчеканила я имена всех богов-хранителей, пытаясь уловить хоть малейшее изменение в искре Давьера. Бывший хранитель покачал головой, мол, нет, милая, братики и сестричка у меня эмоций не вызывают.

Я с патетическими интонациями присовокупила:

— Отец Небесный!

Тишина.

Искра прежнего размера, Пустота рядом с ней — в абсолютном, пугающем комфорте.

Теперь уже дерзнул Дахху:

— Милый Теннет, вспомни: ты спасаешь брата от молнии, это прекрасный поступок, а потом теряешь магию — и вот, ты страдалец, но ты осознаешь, что это было не зря….

Искра Давьера вдруг уменьшилась.

— Это еще почему? — подскочила я. Маньяк прошипел сквозь зубы:

— Потому что я злюсь, когда вспоминаю об этом. А вы должны вызвать положительные, черт вас дери, эмоции, чтобы искра увеличилась.

— Да что поделать, если вы ничего хорошего в жизни не чувствовали! — я обвинительно уперла руки в боки.

— Давьер, а про Кадию помнишь? — вдруг улыбнулась Андрис. Две темные ямочки придали ее круглым щечкам игривый акцент.

Давьер задрал одну бровь вверх и посмотрел на нее, как на идиотку.

— Милая, искренняя Кадия. Красивейшая из всех миров, — Андрис давила на своем, — А вы ее предали! Стыдно? А? Вам стыдно, Давьер? А что лекарь чуть не угробили? А теперь он сидит, вам верит! Стыдно? Стыдно, я же вижу!

Искра маньяка вдруг дернулась, раздуваясь, как свеженькая магическая сфера в лампе при первом включении. А Пустота от нее отодвинулась. Буквально на полшишечки. Как, бывает, мы отодвигаемся от нечистоплотного горожанина, вдруг плюхнувшегося рядом с нами на скамью. Вроде и неловко — а вроде и никаких сил нет на месте остаться…

— А что, стыд — это хорошее чувство? — шепнула я на ухо Смеющемуся. Тот неопределенно пожал плечами, зачарованно наблюдая за тем, как искра хранителя реагирует на учиненный Ищейкой допрос. Допрос так и продолжал вертеться вокруг темы Кадии, Дахху и связанного с этим комплекса неловкости, сострадания, сопереживания и нежности, испытываемых маньяком.

Я же исподлобья хмурилась на увлеченную своей миссией Йоукли. Да… Будь моя искра на виду — боюсь, ее бы сейчас сильно скособочило. Зависть — уж точно штука нехорошая.

— Так, все! — я энергично хлопнула ладонями по коленкам. — Мне кажется, конкурс тяни-толкай, явленный нам в господине Анте, убедительно доказывает, что искра-таки имеет влияние на Пустоту. Ну и отлично. Запускаем бокки.

Анте Давьер усмехнулся:

— А знаете, мне даже понравилось. Когда-то, помнится, еще до прихода в Шолох, я любил, бывало, тратить деньги на психоаналитиков… Жаль, что они тогда не видели воочию реакции моей искры на их слова. Так добираться до нутра куда увлекательнее и четче. Спасибо вам, Андрис. Вы прекрасный специалист.

— Так, ну где твои бокки? — я всем корпусом повернулась к Дахху, тем самым весьма грубо прервав чужой обмен любезностями.

— Сейчас один будет, дай мне немного времени! — заволновался друг.

Сложил пальцы, прошептал заклинание.

Несколько минут спустя почти прозрачный на дневном свете бокки-с-фонарем туманом проскользнул сквозь заросли фейкиного борщевика — видимо, плыл аж из-под кургана, иначе почему так долго? Дахху что-то провыл на стародольном, и бокки, как всегда, без единого слова, скользнул Анте Давьеру в ноздрю.

— Черт бы вас всех подрал! — маньяк охнул от неожиданности. И тотчас заинтересованно опустил подбородок к груди, как на диспансеризации, — хотел увидеть, что будет дальше.

А дальше все было, как я и планировала. Бокки летучьей мышью скользил по прозрачному — благодаря заклинанию — телу Давьера, и искра духа горела вполне себе ярко. Бокки, следуя выданным лекарем указаниям, проникнул четко в грудину предпринимателя. И там начал осторожненько теснить Пустоту вбок….

Черная клякса оказалась зажата между двух искр, как между двух стен. Стены сближались. Пустота растянулась между ними тонкой полосочкой, ускользая. Удобно быть аморфной!

— Ну, задавите же ее быстрее! — Андрис азартно подалась вперед.

— Пожалуйста, не подведи… — пробормотав Дахху, видимо, обращаясь к бокки.

Давьер только смотрел на нас широко распахнутыми глазами. Зрачки его внезапно расширились.

И тут я поняла, что ни праха мы неправильно все рассчитали. Пустота, ловко уворачиваясь от двух искр, начала пульсировать. Очень плохой знак!

Может, искра и не является прямой угрозой для Пустоты — как и обещал маньяк. Но когда две искры начинают давить на кляксу, клякса решает врубить режим тревоги. Более того, наших двух искр не хватает, чтоб ее прижать — скользкая, тварь.

А еще одного бокки позвать не успеем…

И, значит, сейчас Давьера высосут, как высосали вчера вечером Кару. О нем все забудут, и, казалось бы — велика потеря, какой-то маньяк, но…

«Ну уж нет!» — подумала я, срывая с ремня Андрис Йоукли серебряную табакерку.

Говорят, адреналин в крови несказанно увеличивает скорость нашей реакции — во много, много раз. Охотно верю. Иначе как объяснить, что я за считанные мгновения успела вытряхнуть из табакерки ошарашенный призрак Иладриля в ночном колпаке, рявкнуть ему: «Нападай на кляксу!» и, вдобавок, придать ускорения хорошо выверенным пинком от унни?

Судя по всему, Иладриль при жизни был понятливым малым. Потому что он не стал, как это бывает у стариков, зависать передо мной, бесконечно трясти головой и переспрашивать: «Что? Нападать? Зачем? А это не опасно?».

Вместо этого призрак со своей едва полыхающей — но все же наличествующей — искрой ввалился в прозрачное тело Давьера, как иной пьянчужка вваливается в пятый за вечер бар.

Тем самым, уже три искры напали на Пустоту. И вот в таком количестве они преуспели: сжали кляксу в тиски, пока она не успела своими вибрациями обратить маньяка в подобие древне-иджикаянской мумии.

Три искры давили до тех пор, пока Пустота не лопнула. Вместе с ней лопнула, как натянутая гитарная струна, и нить-пуповина.

А вот искры, столкнувшиеся, будто резиновые мячики, разлетелись по сторонам.

Вернее, не так. Оригинальная искра, давьерова, осталась на своем месте, где ей и полагается быть. Но искры бокки-с-фонарем и призрака Иладриля невольными птичками упорхнули куда-то за пределы лекарского круга и, соответственно, нашей видимости. Привет тебе, не всегда понятная физика ворожбы!

Анте Давьер, все это время просидевший с очень напряженным лицом, выдохнул и как-то обмяк.

Чист!

— Получилось! — первым очухался Дахху, вскакивая на ноги.

— Ураа-а-а-а! — поддержала его я. — Мы знаем, как лечить Пустоту!

Мы с другом, как бешеные кочевники, пустились в пляс, обнимаясь и хохоча.

Андрис Йоукли усмехнулась, глядя на это вдохновляющее зрелище:

— Такс, ребятки, пойду найду наших героев анти-пустотной битвы. И куда их унесло только… Иладри-ии-и-иль! Боо-о-о-о-кки! — и девушка скрылась в зарослях борщевика.

Анте Давьер лишь, как сидел, так и завалился на спину.

— Что, нравится жить все-таки? С магией или без? — подтрунила я.

Он не ответил.

Лицо маньяка было устремлено по направлению к высокому, бесконечно высокому синему небу.