ГЛАВА 25. За хорошую работу

Лиссай сидел на длинной узкой койке, заправленной так туго, что на простынях не было видно ни единой морщинки. Будто взяли живое, веселое лицо кровати и растянули на пяльцах. Так иные фанатики растягивают в альбомах свежепойманных бабочек. Подобное старание меня всегда до странности угнетало.

Дахху вошел в палату героически, широким шагом, с задранным подбородком и кончиком шарфа, лихо подпрыгивающим за спиной. Но стоило другу столкнуться с непонимающим взглядом принца, как он мгновенно замер. Смущенно и растерянно, как на невидимую стену наткнулся.

Анте Давьер оказался понаглее. Сколько ни метал в него Лиссай натренированных аристократичных взглядов, маньяк лишь упрямо прошагал к дальнему углу палаты и твердо уселся на единственный во всей комнате стул.

Я же ввалилась с привычно перекошенным паникой лицом. Да еще и украдкой обернулась: как там Полынь, не дрыгается?

Не дрыгался.

Мое появление мгновенно успокоило Лиса, начавшего было закипать и покрываться странными красными пятнами, внутри каждого из которых жались друг к дружке смятение (кто это люди?) и презрение (как они посмели?).

— Тинави! — звонко воскликнул Лиссай, заприметив меня в конце нашей дикой делегации. — К-как я рад вас видеть! Нак-конец-то вы пришли меня навестить! — принц, как и вчера вечером, стоял возле мольберта, экипированного холстом, красками и кистями. Чело его омрачалось одной-единственной горизонтальной складкой. Глаза, зеленые, как лес, горели вдохновением. Он уже куда более милостиво скользнул взглядом по Дахху и Давьеру: — Та-к-к то ваши друзья? В так-ком случае пусть присаживаются. Кк-как ваше настроение, самочувствие? Я очень ск-кучал!

На сердце у меня потеплело.

Как и прежде, присутствие Лиссая порождало во мне до странности легкое настроение. Хотелось петь, плясать, устраивать беспутную душевную обнаженку и верить в лучшее. Честное слово, этот грешный, бледный, веснушчатый Лиссай действовал на меня, как переносное Святилище. Человек-междумирье… Почему так? Потому что он принц (привет, трезвые расчеты куратора)? Потому что художник? Потому что стукнулся в детстве башкой и теперь живет в каком-то отдельном, странном мире, где не видно лиц людей, но видны их эмоции? Потому что — как я поняла по последнему разговору с сиятельным Карланоном — в венах Лиса бурлила капелька божественной крови, крови веселой Дану? Не знаю. Но хотела бы знать.

Так как эта моя слабость к принцу была весьма, весьма иррациональной, если по чесноку. Когда мозг рапортует: «все ровно!», а рефлексы орут — «твое!». Почему твое? Зачем твое? И касается ли это «твое» самого по себе принца или его волшебной, доверительной связи с энергией бытия?

— Господа, вы не могли бы умерить свои эмоции, пожалуйста… И, к-конечно, присаживайтесь, располагайтесь, раз вы с Тинави… — вежливо бормотал Лиссай, бессмысленными в своей щедрости жестами обводя почти пустую, неприютную палату.

От этих слов Дахху очнулся и сразу же поспешил бросить на меня умоляющий взгляд.

— Лиссай! — я постаралась выговорить это максимально строго. — Пожалуйста, прямо сейчас закройте глаза и не двигайтесь, пока я не скажу обратного. Нам надо — очень надо, вы ведь мне верите? — наложить на вас одно заклинание. Во имя Шолоха, что называется… А потом мои друзья уйдут, и мы поговорим. Хорошо?

— Хорошо, — принц пробормотал это уже с послушно закрытыми глазами и передернул тонкими плечами в шелковой пижаме персикового цвета.

Я кивнула Дахху. Дахху начал колдовать.

Анте Давьер, намеренно громко зевая — и не выгнали же долгие тысячелетия из него глупой привычки красоваться! — болтал ногой в лакированной туфле.

Лекарский круг обручем поднимался вокруг Его Высочества. Так по весне поднимается вода в Нейрис, затапливая предместья, уничтожая хозяйства. Каждый раз — предсказуемо, климат же, ну. Каждый раз — нестерпимо больно.

Я вгляделась в Пустоту, проявившуюся в хрупкой груди принца. На сей раз клякса была жирная, чернее ночи, с маслянистым ободком. Ободок этой Пустоты слегка пульсировал, скворча, как пережаренные боковины глазуньи на сковородке. Всего две нити — логично, она ж первая — тянулись от Пустоты вверх и вбок.

Я привычно взяла Дахху под локоток, упакованный в теплый кашемировый свитер, и шепнула другу в самое ухо:

— Зови побольше бокки. У нас всего одна попытка. И если Лиссай умрет… Вряд ли мы себе простим.

— Вряд ли ты себе простишь, — машинально поправил Смеющийся. Столкнулся с моим недоумением и пояснил: — Я себе и тех, прежних, не прощаю, Тинави.

Его чудные руки с длинными, холеными лекарскими пальцами уже вовсю творили заклинание призыва. В приоткрытое окошко Лазарета — скучное слюдяное стекло, никаких тебе дворцовых мозаик и сиреней — ввинчивались, один за другим, выпрошенные бокки.

— Минутку… — Анте Давьер вдруг привстал на кресле. Мы со Смеющимся обернулись к нему. Лиссай покорно, послушно остался без движения, неестественно прямой.

— Минутку! — повторил Давьер, и его раскосые карие глаза расширились. — Вы видите муравья? — шолоховский маньяк обвинительно ткнул пальцем в самый грудак старательно обмершего Лиссая.

Я сощурилась. И впрямь.

Из маслянистой корочки Пустоты вылез муравей. Вульгарный. Рыжий. С налитым брюшком и двумя злыми усиками, шарящими в слепой черноте людского организма туда и сюда.

Я не знаю, где на самом деле был этой муравей.

Под воздействием просвечивающего заклинания мы видели его очень ясно, но в реальности… В реальности он, видимо, полз прямо по нутру принца, игнорируя анатомию. Прямо сквозь легкие, ребра, все семь слоев эпидермиса — вот это всё. Муравей полз-полз, слегка хромая на левые ножки, полз, кособоко наглея, пока не выполз на едва видимую под влиянием заклинания шелковую пижаму. Там муравей споро скатился вниз, как по детской горочке, и, оказавшись на полу, быстро выполз за пределы лекарского круга…

Я наступила на него деревянным каблуком сандалии.

— Еще один, — мрачно проконстатировал Анте Давьер.

И да… Из каемочки Пустоты в самом сердце Лиссая лез — боком, неловко, как в слишком узкую дыру — другой муравей.

— Что за ерунда? — ошарашенно пробормотала я.

— Милые друзья, люди продолжают гибнуть. Я ведь впускаю бокки, все по плану? — Дахху занервничал, начал потирать мигом вспотевшие ладони. Вокруг друга вились спиральки невоплотившихся бокки-с-фонарями.

— Да, — сказала я.

— Нет, — сказал Анте.

— Да, — сказала я еще раз, пожестче.

— Нет, — маньяк метнул глазами две хорошеньких и сугубо фигуральных молнии…

— Тинави, господа, у вас точно все в порядке? — забеспокоился Лиссай, неловко переминаясь с одной ноги-спички на другую.

Анте Давьер рывком поднялся с кресла, шагнул к Лиссаю и просунул руку прямо в лекарский контур. Оказавшись внутри тревожно багровевшего кольца, конечность бывшего хранителя стала почти прозрачной… Фаланговые кости маньяка, белые, тонкие, безапеляционно ткнули в почти невидимый, лишь серой акварелью проступавший грудак принца, туда, где сидела, будто на солнышке загорая, Пустота.

Вернее, в ее маслянистую окаемку.

— Вот это, — едва не прошипел Анте, — вот это — портал. Портал в другой мир, даже в другое измерение, мать его четырежды за ногу через все скандальные босховые триптихы… А вы хотите убрать Пустоту, которая затыкает его, как жирная пробка. Такая жирная, что мимо нее пролезают лишь муравьи, и те — хромые. Убери Пустоту — и все, шлюз распахнут, к нам легко влезет что побольше.

Закончив речь, маньяк вытащил руку из лекарского контура. Я проводила глазами очередного муравья, просочившегося в нарисованное серо-белыми красками тело Лиссая.

— Почему вы думаете, что это портал? — я нахмурилась.

— А откуда, по-твоему, эти твари выползают? — резонно возразил маньяк. — Смотри! — и, снова потревожив контур (Дахху уже зубами скрипел, силясь стабилизировать снова и снова грубо прерываемое заклинание), он двумя руками разорвал на почти прозрачном теле Лиссая почти прозрачную пижамку.

Принц дернулся:

— Что вы себе позволяете?!

— Все хорошо, Лиссай, пожалуйста, подождите пару секунд, тут небесные разборки… — на мотив колыбельной забубнила я. Его Высочество умолк. То ли невероятно, невыносимо послушен, то ли я действую на него так же, как он на меня — так, что хочется с восторгом внимать и действовать сообразно приказу.

— Дахху, прерви на секундочку лекарский круг, — попросила я друга.

— Но у нас люди умирают… — шепнул Смеющийся и расцепил пальцы.

Лиссай снова предстал пред нами во плоти, в красках, с порванной пижамкой. Ровно в центре между правым и левым седьмым ребрами холодел рваными краями крохотный полумесяц портала… Из него, бочком, убого, выполз новый муравей.

— Портал, — мрачно повторил Давьер. — Это портал в царство Зверя. Говоришь, Карл с Авеной легко спасли Лиссая? O fallacem hominum spem… — усмехнулся он. — Ты, когда принца в некрополе целовала, Пустоту чуяла?

— Откуда вы знаете про поцелуй? — вспыхнула я.

Как береговой маяк-побратим, полмгновенья спустя вспыхнул и Дахху, единственное мое доверенное лицо в том рассказе.

— Что? Что? Вы к-кокму-то расск-казали? — заволновался Лиссай.

Тут уж я не стала церемониться — пульнула в принца свеженькой унни, чтоб заткнуть его нежные уши и самой лишней раз не позориться. Переборщила… Принц уснул и вдобавок застыл, как истукан. Ладно. Может, оно и к лучшему, потом разбужу.

— Чувствовала или нет? — гаркнул Давьер, нависая надо мной, как злой ворон.

— Не чувствовала… И мы с вами на ты не переходили… — отшатнулась я.

Маньяк лишь в ладоши хлопнул:

— Потому что Пустоты и не было тогда! Не было! Был только портал. Зверь сделал себе лазейку в заложнике, предназначенном для спасения. Троянского коня вам подогнал. Зверь не дурак, будь как Зверь… Но эта межгалактическая опухоль, дурная, тупая, безголовая Пустота вползла в его заготовленный коридорчик и заняла тут почти все место. Никому, кроме муравьев, не протиснуться! Уберем Пустоту — запустим куда более крупных приспешников Зверя. Нам этого не надо. Считай, сама судьба сыграла на руку!

Глаза его блеснули одурелой радостью. Будто он реально думал, что судьба есть. И что она нам так помогла. Дурак Теннет.

— Пустота все равно уже сворачивается, испуганная вашими экспериментами, — пожала плечами я. — Сворачивается и убивает горожан. Успеем разобраться со Зверем. Дахху. Пускай бокки! — к концу фразы мой голос набрал решительности.

— Лучше немного смертей сегодня, чем много — потом! — рявкнул Анте.

Я швырнула унни и в него тоже.

Не знаю, дозволяет ли подобное всемирная субординация, но… Пусть помолчит, жалкий трус.

Или прахов умник.

Глупо — знаю. Но если кого-то можно спасти сейчас — надо спасать сейчас. Потом, как говорится, всякое бывает. Потом всегда есть шанс все переиграть, наткнуться на волшебное решение извне, нарастить — внезапно — мозгов, коих будет достаточно для решения новой проблемы.

Но никогда не стоит верить в принцип «меньшего зла». Нет меньшего зла.

Есть зло. И есть нежелание с ним мириться.

— Запускай бокки, — повторила я Дахху из Дома Смеющихся.

Друг поколебался с полмгновения, но кивнул.

Он тоже знает — спасать надо сейчас. Действовать надо сейчас. Жить — сейчас.

Удаление Пустоты-прародительницы началось.

* * *

Мать-Пустота долго боролась с искрами бокки.

Так долго, что все звуки внешнего мира от меня загородил счетчик в моей голове, запустившийся еще на Плавучем рынке. Счетчик грубо, наспех и чисто умозрительно полагал, что каждые две минуты равносильны смерти одного больного. Следовательно, прикидывал счетчик, в час Пустота высасывает тридцать жертв.

Счетчик, скорее всего, не имел никакого отношения к реальному положению дел. Но арифметика меня всегда успокаивала и дарила утешение. Даже такая безжалостная, как эта, оперирующая чужими смертями, на самом деле непредсказуемыми…

Лишь бы Пиония выжила. Лишь бы выжил мастер Улиус.

Других зараженных я не знала лично. Их было жаль — но не до такой межклеточной паники, как упомянутых двух.

Я не заметила, как зажмурилась, пока бокки — добрый десяток — сражались со злой, остервенелой, пришлой Пустотой.

Кто-то ободряюще взял меня за руку, и я понадеялась, что это — очнувшийся Полынь. Мол, поднялся в коридоре, отряхнулся, встряхнул своей удивительной головой — мигом все понял, подошел и занял одну из ведущих ролей в мизансцене «бокки против Пустоты-матери».

Но нет. Это был Дахху, валящийся с ног, вцепившийся в меня ровно с теми же надеждами, с какими цепляются за забор, таблетки или письменный стол в зависимости от диагноза.

— Почему ты такой дохлый? — шепотом испугалась я.

— Направляю духов… А ты что, думала, они сами эту Пустоту выдавливают? — пробормотал Дахху, вперив напряженный взгляд в поле боя.

Наконец, команда оранжевых искр под его командованием одержала победу над кляксой. Бокки разгромили Пустоту.

Утробно взвыв — за «пустотами-дочками» такой акустической привычки не водилось! — жирная, черная, иноземная фиговина втянулась вникуда. Нитки лопнули.

Чернота во все еще прозрачной груди Лиссая исчезла… Втянулась внутрь. Куда-то далеко-далеко. Заражать другие миры. А может — долгие столетия восстанавливаться. Кто ее знает, чужеземную ерунду.

Под пристальным оком лекарского заклинания осталась лишь маслянистая каёмка звериного портала — и ее маслянистая середка, бликующая розово-фиолетовыми переливами. Такой же жуткой разноцветной пленкой затянуто озерцо Дома Внемлющих. Полынь объяснил, что юные дарования что-то нахимичили с реактивами и получили гадость, гордо названную ими «бьянзол», от которой так сложно избавиться… Похожей «бьнзольной» лужицей выглядела и поверхность портала.

Стоило Пустоте сбежать, как портал-полумесяц в груди принца дорос до полноценной круглой "луны". Вдобавок эта дырка увеличилась… Из глубин портала свободно посыпались насекомые. Прямо по списку ботанического иллюстрированного словаря, будь он проклят за мою испорченную детскую психику!

Давьер, все еще немой из-за моего заклятья, нечленораздельно взвыл. Прикорнувший в строго вертикальном положении Лиссай подрагивал от толчков выползающих из него тварей, как кленовый листок на ветру.

— Проверь заболевших, Дахху! Нам удалось победить Пустоту или нет? — попросила я другу, подпрыгивая, меж тем, вплотную к принцу.

Наверное, Дахху мне кивнул. У него иногда случается. Вместо голоса использует мимику, даром что собеседник за спиной, отвлечен или вообще орет из другой комнаты… Кто-то мне говорил — мамин дворцовый мозгоправ, что ли? — что это признак эгоистической натуры. Так или иначе, я услышала лишь удаляющийся топот дружеских шагов.

Сама я прижала руку к пульсирующему порталу в груди Лиссая.

Не очень героически. Но… Как бы вы закрыли портал? Портал в иное измерение? Не знаете?

Вот и я не знаю. Магистр Орлин не учил нас думать о других измерениях. О Зверях. О падших хранителях. О том, какой не на штуку глобальной проблемой могут обернуться банальные тараканы, сверчки, цикады, кузнечики и другие мерзкие членистоногие…

Поэтому я подошла к проблеме строго по бытовому — заткнула дыру кулаком.

Со стороны, наверное, казалось, что я бью Лиса в некоем замедленной кадре имаграфа. Хрупкая девушка с неуправляемым шалашом волос вперила кулак в голый грудак худощавого Высочества и взирает на него снизу вверх с мрачным неудовольствием. Самая та картинка для феминисток!

Как и следовало ожидать, мой трюк не шибко удался. Тараканы, сверчки и прочее с ТОЙ стороны так рьяно вгрызлись в мою слабую человечью плоть, что я мигом отдернула руку. Ну да. Они же целых людей обгладывают, как мы знаем. Что им какой-то кулачок с двумя серебристыми колечками «на удачу»…

Более того, отдернув руку, я с ужасом поняла, что портал еще немного увеличился. Как будто после побега Пустоты у него появились удивительные способности к скоростному росту.

Теперь из дыры в принце лезли твари побольше. Они все меньше походили на образцы того словаря. И все больше — на кошмарный сон. Кузнечик с длинными кусачими клешнями на голове, как у краба. Сверчок с башкой пустынного льва. Муха с глазами на нитках. В общем, цирк космических уродов…

Выругавшись, я решила повторить свой трюк из-под некрополя — создать непробиваемую защитную сферу. Только модицифированную. Не вокруг себя, а вокруг портала. Чтобы сфера не выпускала тварюг наружу и, тем самым, замедлила нападение звериных приспешников на Шолох.

Я наспех сплела заклятье и вокруг дырки в груди Лиссая появилась серебристая сфера. Будто на принца нацепили металлический горчичник. Я утерла пот со лба, тихонько выдохнув.

Секунду спустя выяснилось, что моя сфера не может остановить приспешников Зверя. Они прогрызли ее мгновенно. Серебристая чашка превратилась в дуршлаг.

Ого… Эта мелюзга оказалась куда сильнее подкурганных упырей.

Я не растерялась и сделала еще одну сферу вокруг первой. Ее тоже быстро прогрызли. Третью. Четвертую.

Насекомые прорывались все равно. Сматывались поскорее сквозь приоткрытое окно и там, наверное, расползались курортниками по Шолоху. Жрали одиноких путников, что Башня магов считала «стандартной ситуацией».

— Мм! Ммм! — возмычал Анте Давьер и ошалело захлопал в ладоши, привлекая внимание.

Ох! А я и забыла про него.

— Вы можете закрыть портал? — я обернулась к маньяку.

— МММММ! — голос Давьера окрасился новыми тонами.

Я отпустила «его» заклинание.

— Так можете или нет? Самое время! — повторила я.

Теннет так недвусмысленно отвел глаза, что я задохнулась обреченностью. И уже не глядя, наспех соорудила какой-то очередной, чисто символический барьер против насекомых…

Между тем, комната уже наполнилась стрекотом, шуршаньем крылышек, ворсистым перетиранием лапок. По палате летали, ползали и прыгали никак не меньше сотни мелких тварей. Еще столько же успели сбежать.

Вылетающие из Лиссая, насекомые сначала дезориентированно зависали в воздухе, потом стремительно бросались к окну. Мои преграды они прогрызали на ходу, не отвлекаясь. Портал в принце дорос уже до размеров тилирийской сливы… А что будет, когда он станет больше груди? Он полностью поглотит принца? И кто тогда полезет наружу?

Теннет подбежал к окну и захлопнул его. Почему-то стекло оказалось для потусторонних тварей менее преодолимой преградой, нежели мои магические щиты: они начали биться в него, как самые банальные летние мухи. Правда, уже секунд пять спустя — разбили и рванулись, свободные, в черноту засыпающей столицы… Анте Давьер ругнулся и повернулся ко мне.

— Закрыть портал могут только настоящие хранители, — при слове «настоящие» голос Теннета едва заметно дрогнул, — Но! Я знаю, как заморозить его.

— Заморозить?

— Во времени. Моя специальность. Это будет временная мера — каламбур случаен — но не такая временная, как ваши барьеры… — смотрите-ка, опять на "вы". Вот и правильно.

— Тогда диктуйте, — я кивнула.

Заморозить время! Звучит непросто. Но мы справимся.

Я справлюсь.

— Вы не справитесь, — будто в ответ на мои мысли, категорично покачал головой Теннет. — Вам не хватит опыта в плетении таких заклятий. Они не из вашего мира.

— И что же вы предлагаете? — проворчала я, отчаянно выбивая чечетку ногами. Танец мой был не слишком изящен, но до некоторой степени убийственен. Хотя бы муравьиную армию прополю…

«Пехоту» можно было задавить каблуками. Но, увы, конечно, не всех.

Небо голубое, это, в конец-то концов, позорно даже — мировое зло обернулось тараканами… Прозаичность Зверя бесит меня куда больше, чем если бы он явился огненным ангелом с испепеляющим взглядом, вот честное слово!

Между тем, Анте Давьер задмучиво кивнул:

— Но я могу забрать вашу унни — и сам заморожу портал. Это замедлит прибытие войск Зверя на несколько дней.

— Что?! — я, замерев на одной ноге, изумленно обернулась к нему.

— Мне нужна ваша унни, — повторил он чуть громче. Скромненько так. Будто за кофейным столиком сахару попросил.

— Ты совсем ошалел, маньяк?! — взвилась я. — Я не пойду на это!

— Во-первых, мы на ты не переходили! Во-вторых, что, не нравится идея самопожертвования? — презрительно фыркнул Давьер.

Я буквально потеряла дар речи.

— Но вы ведь хотите закрыть портал, Тинави? — Давьер сначала отмахнулся от пролетавшего мимо него кузнечика с крыльями бабочки, а потом обвинительно ткнул в него пальцем: — Или вы хотите, чтобы в ближайшее время весь ваш обожаемый город наполнили вот эти твари? Обратите внимание — это самые мелкие. Стоит порталу немного еще вырасти, и… — маньяк явно собирался развернуть передо мной жуткую гипотетическую картину, но я не дала ему договорить:

— Я не собираюсь умирать, Давьер, — холодно ответила я.

Глаза маньяка округлились:

— А кто говорит про умирать?

— Ну а как же? Забрать чужую энергию в момент потухания искры — ваш любимый, помнится, способ словить халявной силы!

— Конечно, я не собираюсь вас убивать! — маньяк чуть за голову не схватился. — Вы же Карланонова! Просто отдайте мне свою унни! Обманите ее! Поступите «не по-джентельменски»!

— Как? — опешила я. Но где-то там, в глубине, припомнила, что Карл говорил это странную фразу про «не по-джентельменски»…

— Он что, не объяснил вам? — Давьер грязно выругался и потом скороговоркой прочеканил: — Зовеие унни на интересное, сложное колдовство, которое ей точно понравится. Например, соврите, что хотите заставить весь город левитировать. Или что-то еще такое же нежное. Заманите ее. А потом, когда она придет, будет уже у вас в руках — просто швырните ее в меня. Неоформленную. Я заберу.

Увидев мою удивленную физиономию, Давьер саркастически засмеялся:

— А вы думали, Тинави, мы никогда не обманываем бытие? Даже дружественная магия, как вы ее называете, не бывает без ссор с энергией.

— Почему тогда вы сказали про самопожертвование? — уточнила я.

Но сама уже приступила к описанной процедуре. Мысленно, всеми клеточками своего тела, всеми фибрами души, звала унни как следует повеселиться… Хорошо, что в детстве я посещала театральный кружок, работавший по методу легендарного иноземца Стайна Илавского. Умею верить в то, чем на деле и не пахнет.

— Потому что, когда обманываешь унни, она уходит от тебя. Хранители восстанавливают ее, проходя специальный обряд, — пояснил Теннет.

— А люди?

— Если люди предают дружбу унни, то она уходит навсегда, — ровно проговорил маньяк.

Я остановилась. Заплясавшие было на изнанке век теневые блики ускользнули.

— Навсегда? — тупо переспросила я, не замечая, как толстая пупырчатая гусеница забирается мне по ноге, а портал в Лиссае дорастает до размеров яблока… — Я лишусь карловой магии так же, как однажды лишилась классической? Снова буду калекой?

Теннет кивнул и щелчком сбил с меня распахнувшую зубастую пасть гусеницу:

— Поторопитесь, Тинави. Я начинаю думать, что быстрее было бы убить несколько пациентов в соседней палате… Заморозка времени займет минуты три. Представляете, сколько еще тварей просочится сквозь принца? И да. Соберите максимум унни. МАКСИМУМ. Если не хватит — вам конец.

Я поджала губы.

Что ж.

Это должно было случиться рано или поздно. Ну и прах с ней, с магией, в конце концов. Не так уж она и нужна…

Я прикрыла глаза и вновь начала вдохновленно соблазнять энергию бытия, обманывая ее на полную катушку, завлекая невероятными картинами якобы запланированного волшебства.

Мне всего то и надо было, что делать то, что всегда получалось у меня лучше всего: мечтать.

Я рассказывала унни волшебную сказку. Предлагала ей устроить — прямо сейчас — в Шолохе невероятный, непредсказуемый праздник волшебства, достоный не только хранителей и сильнейших магов других миров, но и самого и самого Отца Небесного. Сначал полыхнем фейерверками, потом расцветим все радугами, прилепим лошадям крылья, а гномов вырастим до размера троллей, затопим город водой, чтобы было красиво, как в Рамбле, но такой чудесной, чтоб под ней без масок дышалось, и — да — будем всем Шолохом левитировать до потери памяти.

Вдруг мои фантазии прервал недовольный голос Полыни:

— А сколько именно энергии должна собрать Тинави, чтобы ваш фокус удался, а, маньяк?

«Не сбиваться, не сбиваться, не думать об обмане, а то она все поймет и сразу уйдет!» — дернулась я. Но не могла не слышать диалог.

— Не мешайте, Ловчий. Лучше снова прилягте… Но раз встали — так займитесь тараканами, — отмахнулся Давьер от Полыни.

— Нет, сколько? Сравнимо с энергией двух человеческих жизней? — куратор пристал, как банный лист. Я знала эту его интонацию. Начинает говорить так — не отвяжется, пока своего не получит. Давьер тоже это почувствовал, видимо…

— Двух не хватит.

— Трех? Пяти? Семи?

— Может, пяти. Вы что, решили мне кого-то на заклание привести? Прямо сейчас? — неприязненно предположил маньяк.

— Почти, — сказал Полынь.

И оба умолкли. Хм. Я, встряхнувшись, вернулась к своим грандиозным фальшивым планам городской перестройки…

Но тут в палате раздался страшный грохот.

Не то что бы у нас до этого было тихо: сами понимаете, комнату наполнило уже никак не меньше двухсот иномирных насекомых, жужжащих и звенящих. Но тут грохот был вполне повседневный. Шолоховский такой. Строительный. Так в Речном управлении бахают на мостовую туши выловленных из реки кракенов. А в Казначействе — обрушивают на весы стопудовые мешки со свежими монетками.

— Вы его сохранили? — Давьер выкрикнул эту фразу с неподдельным изумлением.

Я не удержалась и открыла глаза.

Полынь, по чьему виску ползла засохшая струйка крови (привет, цветочный горшок от Дахху), эдак небрежно, острым плечом опирался об огромный камень. Камень — настоящий кусок скалы высотой не меньше метра высотой — возвышался в центре комнаты. Темно-багровый, он пестрел желтыми пульсирующими прожилками и, казалось, был живым. Где-то там. Внутри.

— Это же улика, — Полынь снисходительно посмотрел на маньяка и дернул в сторону камня острым подбородком. — Быстро используйте! Давно ж собирались, да?

— Тинави, отпускайте унни… — ошалело пробормотал Давьер и подошел к кровавику.

Мне не требовалось разрешения, потому что я уже это сделала. Надо сказать, энергия и так была слегка разочарована резким сворачиванием наших планов — но восприняла это более или менее философски. Я ее не обманула. Я просто отвлеклась. Такое унни прощает.

Кровавик я видела первый раз в жизни, но сразу догадалась, что это он. Наряду с черной краской из Мудры, этот редкий камень славился тем, что умел накапливать энергию. Именно в него шолоховский маньяк этой весной сгонял унни, украденную у своих жертв. В кровавике, или, по-научному, — гематите — хранилась, поблескивая, жизненная энергия садовника Олафа Сигри, пособницы Давьера леди Айрин и других прошедших «Ночную пляску».

Честно говоря, я никак не ожидала, что Иноземное ведомство сохранит камень с заключенной внутри него «халявной» энергией. А Полынь не только ожидал, но и знал, где этот камень — в два Прыжка — раздобыть. Хорошо все-таки, когда есть куратор!

Пока я размышляла над всем этим, Анте Давьер положил ладони на кровавик. Нежно-нежно, будто синицу хотел приласкать. Под его пальцами камень завибрировал и чуть ли не замурчал. Маньяк тихонько вздохнул, неверяще, счастливо, когда его кожа засветилась прозрачным голубым цветом…

Теннет начал плести заклинание. Он разводил руки все шире и шире, будто открывал кому-то объятья. В пространстве между его руками вдруг начали появляться золотые, лиловые и синие шары планет с бисеринами спутников, плоскими кольцами, туманностями каких-то блестящих точек… Не настоящие планеты — а будто образцы из университетской библиотеки.

Планеты крутились вокруг Теннета, приближаясь и отдаляясь, и Теннет вглядывался в них, выбирая какую-то конкретную, нужную ему.

Наконец, выбрал. Золотую, чуть приплюснутую, с нарисованной на ней схематичной рожицей: один глаз открыт, один закрыт. Хранитель щелкнул по планете пальцем, и она вдруг обернулась огромным полупрозрачным пузырем. Остальные планеты, отвергнутые, растворились в воздухе…

Синеватый пузырь дробился и множился. Получавшиеся пузырики склеивались друг с дружкой, лопались и вырастали вновь. Они напоминали одновременно мыльную пену и смоляную жвачку дорогого сорта. Сложная конструкция из пузырей — хоть сейчас ставь инсталляцией в музей современного искусства — разрослась и величаво поплыла на Лиссая и поглотила принца вместе с порталом и лезущими из него насекомыми.

Теперь пузыри начали активно склеиваться, пока, в итоге, не превратились в один-единственный, большой пузырь вокруг Его Высочества. Лиссай оказался будто заключенный в прочное стекло имаграфа.

Теннет что-то протянул нараспев и, неожиданно упав на колени, стукнул ладонями по мраморному полу Лазарета. Свет в магических сферах замигал, будто передавая кому-то послание на морской азбуке.

Полынь с любопытством уставился на свои болтавшиеся на цепочке часы. Стрелки у них бешено, с жужжанием, закрутились. Закрутилась и вся комната, закрутилась я, закрутились сбившиеся в стайку приспешники Зверя, пушечное мясо в армии Небытия… Я подумала, что меня сейчас стошнит от подобного насилия над вестибуляркой. Полынь жадно оглядывался, запоминая, что к чему, и смотрел на маньяка с тщательно скрываемым уважением.

Теннет проорал какое-то многосложное слово с превалирующими в нем звуками «тс» и «ш», а потом снова ударил ладонями об пол.

Кружение остановилось.

Комната вернулась в свое нормальное состояние: белое и унылое.

Лиссай, портал и кучка насекомых в зеленом пузыре живописно замерли в центре палаты. Уменьши всю эту композицию раз в тридцать — получится симпатичный такой кулончик на шею… Только и надо что металлической проволокой оплести, да на цепочку надеть. Это вам не банальность с мухой в янтаре. Тут все куда изысканнее.

Давьер поднялся с пола, кивнул нам с Полынью:

— Советую вам поскорее разобраться с теми, кто уже проник в Шолох. Это неприятно. Хотя главное зло я притормозил, — и он горделиво блеснул глазательно.

— Обязательно. Но у вас же осталась еще энергия после колдовства, я чувствую ее поле, — Полынь вздернул бровь. — Так что присоединяйтесь к уборке.

Давьер развел руками:

— Простите, но это для меня. За хорошую работу.

И маньяк, блаженно прикрыв глаза, чуть-чуть подлетел над полом… Буквально сантиметров на пятнадцать. Чуть-чуть покрутился туда-сюда, подставил лицо воображаемому солнцу… А через секунд десять уже опустился обратно. Энергия кончилась.

Анте Давьер вздохнул и, ничего не говоря, отмахиваясь от насекомых, вышел из палаты.

— Эй, Теннет! А сколько дней будет работать ваша заморозка? — я обеспокоенно высунулась в коридор.

— Двое суток. Максимум трое, — не оборачиваясь, ответил он. Но, мне показалось, горизонтальная линия его плечей чуть смягчилась при звуках родного имени.

— А потом?

— А потом портал откроется опять.

— Надо что-то придумать!

— Надо, — кивнул маньяк и свернул за угол.

Я цокнула языком и вернулась в палату — прибираться. Там Полынь уже активно пулял в мелких приспешников Зверя крохотные огненные пульсары — мельчайшую единичку магического боевого заклинания, как раз под размер таракану.

— Бедный Лис… — пробормотала я, грустно обходя вокруг сферы с замороженным временем. Принц так и стоял с закрытыми глазами. Бледные губы чуть приокрыты, тонкие полукружья рыжих бровей вздернуты вверх. — Вечно ему достается.

— Ничего-ничего, — подмигнул мне развеселившийся Полынь и с любовью погладил холодный, застывший бок камня-кровавика. — Мне кажется, характер несчастий Лиссай — поспать тут, поспать там — вполне соответствует избалованной принцевой жизни…

Я только головой покачала.

И присоединилась к очистке комнаты от тварей.

Да здравствуют субботники!

Раз уж в Иноземном Ведомстве у меня с ними не сложилось.