ГЛАВА 9. Неловко вышло

По дороге в Лазарет я не уставала благодарить судьбу за то, что на объявлении о моем розыске отсутствовала цена.

Шолоховцы далеко не такой жадный и предприимчивый народ, как, скажем, тернассцы. У тех способность к зарабатыванию денег считается главным признаком успешного человека. И на этом же строится вся правоохранительная система: за любого, даже самого хилого преступника назначается награда, и это резко сокращает его шансы уклониться от ответственности. Свидетелям приплачивают за количество информации об инцидентах, присяжным — за участие в суде, понятым — за количество просмотренных обысков и т. д. В общем, деньги — первая мотивация.

У нас же народ и власть разнесены по разные стороны повседневности и, что греха таить, частенько глядят друга на друга волком. Кого и зачем ищут Смотрящие — дело только и исключительно Смотрящих.

В этом плане я могла дышать спокойно: прохожие не сильно реагировали на листовки с моей рожей и не спешили жадно всматриваться в лица пешеходов на предмет совпадения.

Куда больший ажиотаж у них вызывал плакат «Господа добровольцы!».

Маг и воин лыбились с каждого забора, и взгляды их были столь блеклыми и невыразительными, что я даже не знаю, кто в здравом уме захотел бы им уподобиться. Хотя 50 тысяч золотых — это, конечно, много…. Очень много. Очень-очень. Поэтому народ и кучковался, собираясь у листовок, будто на балаган: с семечками, орешками и раскладными стульями, чтобы засесть, как на набережной, и добрых три часа чесать языками.

— Кад, что, совсем никого из добровольцев не нашлось? — спросила я подругу. Мы неспешной рысью ехали на Суслике.

— Нет, — она помотала головой. Спина сидящей передо мной Кадии чуть согнулась, когда она тихо произнесла следующую фразу:

— Тинави, я думаю, Лиссай уже мертв. Прости, что говорю это.

Я не ответила, и она не настаивала, сочтя, что я скорблю.

Кадии не знала ни о битве в Святилище, ни о Звере. Карл ясно дал мне понять: богу — богово, отпусти и забудь, расслабься и живи своей жизнью. Так что в своих рассказах я ограничилась тем, что поведала, как мощный магический артефакт выкинул меня в Шэрхенмисте. Полуправда — моя невольная заклятая подруга в этом году.

Поэтому Кад, как и все в Шолохе, продолжала верить в официальную версию о провалившемся сквозь трещину принце…

Начался район Пятиречья, впереди замаячила роща ошши. Кадия спешилась, потрепала Суслика по морде и привязала кобылку к коренастому дубу на тройной булинь. Булинь — это самый крепкий узел в мире, чтобы вы понимали, — так что Кадия как следует предостереглась. Ибо идти с Сусликом сквозь владения крустов — себе дороже. Лешие начнут приставать, Суслик их мигом сожрет, аппетитно похрустывая, как сухариками, а нам потом выкатят штраф на кругленькую сумму. Или, если у крустов хороший омбудсмен в департаменте Шептунов, то и вовсе к исправительным работам приставят.

Я тоже спрыгнула с лошади и с опаской пощупала свой нос.

— Не трогай! — взвыла Кад.

Мой временный конспиративный нос был предметом ее гордости. И моей паники. Кадия вылепила мне его с помощью какой-то хитрой прозрачной жижи, которая хранилась у нее в дальнем углу комода в стеклянной банке с надписью «День Всех Святых». Видимо, это была гримировальная масса для осеннего маскарада.

Свежеприобретенный орган дыхания получился воистину монументальным. Даже Дахху, известный носатик, не мог похвастаться таким агрегатом. Нос выступал далеко вперед за пределы моего лица, а под конец задорно загибался вверх, как у потомственной феи из Равнинных Пустошей. Я беспокоилась, что во время ходьбы он будет слегка подскакивать, как это обыкновенно делают челки и косички. В этом смысле обошлось. Но, куда бы я ни смотрела, нос всегда попадал в поле моей видимости. Ужас.

Зато, снабдив меня носом, Кадия сочла работу по преображению законченной. Только еще на голову нацепила мне огромеееенную широкополую шляпу, украшенную цветами, муляжами фруктов и листами папоротника. Тоже, видимо, маскарадную. Тяжелую, с нарушенной балансировкой — приходилось передвигаться осторожно, как канатаходец.

— Если кто-то сможет разглядеть за ЭТИМ еще хоть что-то на твоем лице — лично расцелую, как самого внимательного в мире чувака, — пообещала она, приложив руку к сердцу.

Я отнюдь не была в восторге от таких комплиментов. Но приходилось терпеть. Безопасность превыше всего.

****

Дежурная медсестра подвела нас к палате Дахху. Дверь с надписью «Тишина!» располагалась в конце коридора на втором этаже южного флигеля, то есть максимально далеко от центральных операционных. Это был старый, плохо отремонтированный блок лазарета, и его белый цвет уже выцвел, серея на фоне молодых коллег.

— Почему вы поместили его сюда? Он же тяжело болен! Ему надо быть под круглосуточным присмотром лучших лекарей! — громко негодовала я, бросая на медсестру целую серию негодующих взглядов.

Носяра, кажется, породил во мне непривычную жажду скандалов.

— Это я попросила, — Кадия жестом остановила меня и протянула сестре звякнувший суконный мешочек. Та ничего не ответила, кивнула и ушла. Накрахмаленное платье похрустывало, отмечая ее путь по коридору.

— Но зачем?

— Мне так спокойнее.

Мы зашли внутрь, и все мои вопросы разрешились.

Кадия превратила палату в то, что ей никогда не разрешили бы устроить в центральном корпусе — ни за какие деньги. Я явственно представила себе голос главного лекаря: «Это лазарет, а не зоопарк, девочка! А ну выметайтесь отсюда, и больного своего тоже забирайте, пусть помрет без лечения, и вам будет стыдно!»

На меховой подстилке возле кровати Дахху лежал крупный белый волк. Снежок — питомец Смеющегося, который, вообще-то, должен был вырасти северной овчаркой, да вот только разводчик при продаже слукавил. Завидев нас, Снежок подскочил, совсем по-собачьи тявкнул, завертелся юлой и забил хвостом об пол, так быстро, что ударник с десятилетним стажем позавидовал бы.

В подвесной клетке в углу палаты сидел на жердочке Марах. Никакой заметной радости филин не проявил. Только нахохлился еще сильнее, приобретя форму идеального шара. Мой питомец нехорошо сощурился и мрачно открыл клюв:

— Уху.

— И тебе уху, — вежливо ответила я.

Филин раздраженно закрыл глаза и, мелко перебирая лапками, развернулся на сто восемьдесят градусов, явив нам с Кадией все великолепие своей покатой спинки.

— Обиделся, — шепотом пояснила мне подруга.

— Да я уж поняла.

Счет тех, кого я расстроила своим исчезновением, рос очень быстро. Боюсь, я так и вовсе не смогу расплатиться.

Я подошла к кровати. Дахху не шевелился. Я грустно улыбнулась:

— Это ты на него шапку с шарфом нацепила?

— Ага, — согласилась Кад. — Мне так…

—…Спокойнее. Понимаю.

Мчащаяся села в кресло-качалку глубокого вишневого цвета, каковое больничный устав также не подразумевал, насколько мне известно. Под креслом были беспорядочно раскиданы газеты и журналы, преимущественно воскресные, развлекательного характера. Между ними высилась пирамидка берестяных стаканов из лавки госпожи Пионии. За дальнюю ножку кресла пыталась стыдливо спрятаться пустая бутылка — но ширина ножки не позволяла провернуть ей этот маневр.

На тумбочке лежала стопка бумаг, освобожденная от бичевы, валявшейся тут же. «Доронах,» — успела прочитать я до того, как Кадия быстро накрыла стопку пледом.

Стоило Кадии поудобнее устроиться в кресле, как на нее с размаху запрыгнул Снежок. Волк слегка потоптался по подруге — она не возмущалась — и свернулся у нее на коленях калачиком. Ну, как калачиком… Только голова Мчащейся сверху и торчала.

Я нагнулась к Дахху. Мне показалось, что он не дышит. Я прижалась ухом к груди друга, но биение сердца было столь слабым, столь далеким, что скорее забирало надежду, нежели дарило ее. Я поспешно проглотила ком в горле.

— Ты читала «Доронах»? — все-таки спросила я Кадию.

— Да.

— Весь?

— Все, что есть.

— И как тебе?

— Это же он написал, Тинави. Сама-то как думаешь? — огрызнулась подруга.

Я присела на краешек кровати. Знаю, не существует более заезженного оборота в больничных сценах, но — лицо Смеющегося было таким мирным…

Я не удержалась от соблазна и ущипнула Дахху за кончик носа. Всегда хотела это сделать! Но Дахху столь серьезно к себе относился, что никогда бы мне такого не позволил. Шалость меня раззадорила, и я начала неучтиво мерять длину его носа и сравнивать ее со своей.

— Ты что творишь? — возмутилась с кресла Кадия.

Здоровенная туша Снежка не позволяла подруге вскочить на ноги, а то, чую, она бы мне вышеозначенный орган уже оторвала за такое святотатство. Причем не только фальшивый, но и настоящий.

— Это такое лечение, — я фыркнула. — Меня в Шэрхенмисте научили.

— Правда?

— Нее… — тоскливо протянула я, запоздало поняв, что шутка была откровенно неуместной. И вдруг увидела кое-что, из-за чего продолжила фразу уже совсем в другом ключе: — Нееееее смей во мне сомневаться, ты, дитя неразумное!

Дахху оживал.

То ли пришло его время вернуться из странного пограничного состояния, которое мы, по примеру западных коллег, называли комой; то ли просто ни один из знахарей до сей поры не додумался дернуть Смеющегося за нос, — а друг, как бы далеко от тела не витала его искра, не мог такого простить.

Нет, конечно, он не сел на кровати, не заговорил и даже не открыл глаза. Но вдруг проступило дыхание. Слабое, но уже слышимое. Сердце забилось чаще, в чем я сразу же поспешила убедиться. Лицо перестало отливать пугающим болотным цветом — на щеках заиграли краски, такие же нежные, как самые-самые первые лучи восходящего солнца. Я сосредоточенно придумывала, что бы мне еще такого проверить, когда вихрь в лице Кадии непочтительно отбросил меня от койки. Прямо в кресло, которое закачалось от неожиданной ноши так сильно, что я чуть не перекувырнулась через спинку.

— Уху-ху-ху! — мстительно захихикал Марах.

Я метко швырнула в птицу клочок бумаги, застрявший в обивке кресла. Бумага была свернута неплотно, текст на ней складывался в стихотворные строки, написанные знакомым корявым почерком. Я постыдилась читать, хотя очень хотелось.

Стихи от Кадии? Это что-то новенькое.

****

В итоге мы просидели в Лазарете весь день.

Кадия отправила в Чрезвычайный департамент ярко-лиловую ташени.

— Скажу, что заболела, — подмигнула мне она.

В ответ прилетело аж пять голубей. Один за другим, подряд. Если у первого голубя на ноге была лишь маленькая записка, то последний притащил добрый такой свиток в колбе.

— Все нормально? — забеспокоилась я.

— Ну… Командор Груби Драби Финн считает, что молодым специалистам не пристало простужаться, — покраснела Кадия.

Зная, что гномы — весьма не сдержанный в выражениях народ, я содрогнулась. Это в каких же словах руководитель Чрезвычайного департамента высказал свое фи, что подруга так запунцовела?

Ответ прилетел со следующей птицей. Это уже не был голубь. Это была редкая разновидность ташени — куда дороже классической, а потому гораздо менее популярная. Такие ташени — крупные, с глубоким зобом, отличались тем, что передавали свои сообщения вслух.

— КАДИЯ ИЗ ДОМА МЧАЩИХСЯ! — заорала волшебная птичка низким гномьим голосом, — ХОРНАЯ ТЫ Ж ЛЕНИВИЦА, ГРЁК ТЕБЯ ПОДЕРИ! БЫСТРО НА РАБОТУ, БЕЛОКУШНАЯ ТЫ ЛОДЫРИЩА! А ТО БУДЕШЬ ПОСУДУ В СТОЛОВОЙ ТРИ ДНЯ МЫТЬ! ТРИ НОЧИ! ПОСЛЕ РАБОТЫ! И ТОЛЬКО ГРЁКНИ МНЕ!

Я в восхищении покачала головой:

— Ого! Это он так с сотрудниками разговаривает?

— Да. Всегда, — позеленела Кадия. — Командор Груби верит, что, чем больше гномьих ругательств он изречет, тем серьезнее мы воспримем угрозу.

— Что, уже жалеешь, что перевелась из корпуса Стражей? — посочувствовала я. — Как тебя звать-то теперь? Чрезвычайница?

— Не, не жалею. Условия еще хуже — хотя в это сложно поверить, но перспектив больше. Да продолжай стражницей называть, все осталось по-прежнему, просто теперь в случае городского несчастья я в авангарде.

Я не стала вникать в тонкости профессиональных отличий между разными департаментами Военного ведомства. Вместо этого пожала плечами:

— Ну ты иди на работу, раз он так беснуется. Я сообщу, если что изменится.

— Ага, щаззз, — блеснула глазами Кад. — Ничего, это он только угрожает. Посуду мыть не заставит — я при всем желании на ведомственную кухню не влезу, она под гномий рост сделана.

Так наше добровольное дежурство продолжилось.

Знахари приходили каждый час, по двое, что-то замеряли, тихонько колдовали, радовались прекрасным симптомам и вводили Смеющемуся некие лечебные растворы посредством длинных тонких трубок, неприятно напомнивших мне Рамблу.

Я рассказала Кадии о своих подводных приключениях.

— Так что, Мелисандр продолжает квест один, без тебя? — нахмурилась Кад.

— Ну да.

— Обидно что-то.

— Отнюдь, — я пожала плечами. — Мне бы с настоящим разобраться! Куда уж там ворошить далекое прошлое.

Вдруг со стороны кровати раздался глубокий шипящий вдох. Будто воздушный шар наполняют гелием. Мы так и подпрыгнули. Все четверо: Кад, я, Снежок на подстилке и Марах, который все-таки соизволил меня простить и теперь привычно сидел на плече.

— Дахху! — хором возопили мы, кидаясь к другу.

— Книгу, — невнятно произнес Дахху, не открывая глаз. Его правая рука с усилием поднялась.

— Что? Кто?

— Книгу. Доронах. Дайте.

Нижняя губа Кадии мгновенно надулась, как у маленькой девочки. Я тоже не обрадовалась такому приветствию, но все же исполнила первую волю оживающего… Когда стопка черновых бумаг оказалась на груди у Дахху, он открыл глаза. И сразу же увидел мой выдающийся нос.

— Небеса-хранители! Что с тобой? — сипло ахнул он.

— Конспирация, — буркнула я. — Ты вообще как?

— Нормально, — уголком рта улыбнулся Дахху и начал увлеченно копаться в своих листочках.

Я с ужасом следила за Кадией.

Глаза ее налились кровью, губы сомкнулись в одну узкую линию. Кажется, Смеющийся никогда не был так близок к смерти, как в этот момент. Я всерьез испугалась, что сейчас мы потеряем его по-настоящему, и приготовилась грудью защищать друга от рассвирепевшей стражницы. Но она сдержалась:

— Что ж, Дахху, мы очень рады, что ты очнулся, да еще и такой бодрый, — отчеканила она, сжав кулаки так сильно, что побелели косточки пальцев. — Пойду на работу, а ты приходи в себя. Тинави тебе расскажет, что у нас тут творилось в последние две недели.

Кадия наклонилась, рывком схватила свою брошенную на пол сумку, и твердым шагом направилась к выходу из палаты. Снежок попробовал потереться о ее ноги, но Мчащаяся проигнорировала волка. Хорошо, что не пнула!

Дахху осоловело заморгал:

— Две недели, что?

Дверь за Кад хлопнула, едва не развалившись. Марах ехидно захлопал крыльями. Я деликатно откашлялась:

— Боюсь, ты кое-что не учел, дружище…

Но меня перебила почта: в открытое окно влетела ярко-лиловая ташени, с яростью врезалась мне в грудь, упала и раскрылась в послание — «ДАЖЕ НЕ ДУМАЙ НИЧЕГО ЕМУ ГОВОРИТЬ!!!!!». Я пожевала губами. Снова-здорово.

Дахху, впрочем, не сильно-то заинтересовался. У него уже хватило сил, чтобы принять более или менее сидячее положение, взять со столика карандаш и что-то там черкать на бумагах. Кровавое пятно внизу титульной страницы его совсем не смущало.

— Слушай, Дахху, — протянула я. — А ты, эээ, вообще что-то помнишь?

— Помню, — кивнул он, не отрываясь от работы. — Обряд «Ночная пляска». Бокки рассказали мне такое, такое! Ох, надо срочно зафиксировать. А потом этот псих в капюшоне напал, стоило мне прийти в себя. Я две недели в отключке, серьезно? — он изумленно покачал головой, не поднимая глаз. — Кошмар.

— Да уж…

— Тинави, а ты можешь пригласить ко мне Анте Давьера, пожалуйста? Я бы Кадию попросил, но она убежала, — серьезно посмотрел на меня однокурсник.

Его умные зеленые глаза были абсолютно безмятежны. Я только и могла, что протянуть:

— Эээ…

— Просто я хотел бы обсудить с ним кое-что из рассказанного бокки, — пояснил Дахху и педантично поправил вязаную шапочку.

— Ну, эээ…..

— Понимаю, что ты спешишь поделиться со мной новостями, — он вел себя так, будто разговаривал с неразумной пятиклашкой, — И да, я тоже не откажусь обладать информацией о том, кто на меня напал, да и все остальные нюансы, безусловно, представляют немалый интерес, но работа — работа прежде всего. Надеюсь, вы не расстроились, что я сразу заговорил о «Доронахе»? Неловко вышло, да? — Он нахмурился, такой серьезный, интеллигентный и отчужденный, что хоть плачь.

Я потрясла головой. Да так сильно, что фальшивый нос чуть не отвалился.

— Дахху, — обалдело сказала я. — Но ведь это Анте Давьер чуть не убил тебя! Это он — шолоховский маньяк! Ты стал его последний жертвой перед тем, как Кадия запихнула его в тюрьму!

Кажется, впервые в жизни я увидела, как челюсть Дахху из Дома Смеющихся отправляется в вольное путешествие к груди друга.

— Прости, что ты сказала? — переспросил он растерянно.

Я вздохнула и начала очередное повествование.

Мда. Хоть из Рамблы я и сбежала, а вот «высокое звание рассказчицы», кажется, последовало за мной.

* * *

Смеркалось.

От Кад больше не было новостей.

Мы с Дахху продолжали сиднем сидеть в лазарете. Вернее, он — лежать, погребенный под рукописями. А я — играть в парикмахера, сидя в кресле-качалке. «Клиентом» был Марах вдруг вообразивший, что он — птица, которая любит ласку. Я уже несколько раз разгладила все его перышки, а филин все кудахтал и кудахтал, требуя продолжения банкета, и, стоило мне отдернуть руку, лапкой цеплялся за мое запястье. Мол, продолжай! А то не прощу!

Дахху вздохнул и потянулся. Потом ойкнул, прихватился за сердце, замер — рановато что-то начал физкультурой заниматься! Опять вздохнул:

— Нет, не складывается.

— Что не складывается? — полюбопытствовала я.

— То, что Давьер — маньяк. Либо бокки на «Ночной пляске» соврали, либо он хороший.

— Бокки врут. Инфа сотка, — я зевнула.

— И все же это очень, очень подозрительно. Рассказанное ими настолько логично, красиво и гармонично, что у меня нет ни малейшего сомнения в правдивости их слов. Но Анте… Анте не укладывается.

Я закряхтела, поворачиваясь на кресле:

— А что они тебе рассказали? Может, поделишься уже, наконец? А то темнишь, темнишь. Чуть не помер — и все равно темнишь. Дахху, выключай уже свой романтичный образ непонятого ученого. На реальных людей не действует.

Он насупился:

— Да не в образе дело. Просто я не хочу спекулировать сырыми теориями. Подождем.

— Ага, подождем, пока срок годности твоих тайн окончательно не иссякнет, а мы все не состаримся… — заворчала я, сворачиваясь в уютный клубок.

Дахху только упрямо вздохнул. Потом пожевал губами и все-таки выдал мне пару фактов, но с такой неохотой, что даже Скряга из новогодней сказки снял бы шляпу…

— Тинави, как ты думаешь, из чего сделаны фонари бокки?

— Хм. Из стекла, наверное. Деревянной рамы. Ну, пара пружинок еще есть… В общем, обычные фонари.

— А внутри?

— Огонь.

— Откуда у потусторонних духов огонь?

— Да прах его знает.

— Ниоткуда. Это не огонь, Тинави.

Дахху торжествующе приподнялся на локтях. Глаза его сверкали, и я вдруг прониклась ощущением того, что в мою грешную жизнь сейчас припрется, незваная, еще одна тайна…

Смеющийся улыбнулся:

— Это искры. В фонарях бокки носят искры.

— Искры как души? — обалдела я. — Души живых существ?

— Некогда живых. Бокки-с-фонарями — не магические твари на уровне ундин или крустов, как все привыкли считать. Бокки-с-фонарями — это призраки срединников. Они и есть наши предки, гарант сильного магического поля в Шолохе. Это их кости под курганом. А их искры — бродят по городу дважды в месяц.

Я так опешила, что перестала чесать филина — и тотчас получила укол острым клювом. Ссадив недовольного Мараха на подлокотник кресла, я подошла к кровати Дахху и села подле друга:

— Ты хочешь сказать, что после гибели срединников в той битве их искры не потухли, как должно, а остались тут? И…хм…живут в окрестностях кургана уже тысячу лет?

— Именно так. И вся их память, их чувства, их надежды — при них. И они очень хотели бы этим поделиться с нами, молодыми дураками, — глаза Дахху наполнились вековой грустью, — Но мы всегда прятались от них, запирали двери своих домов, боялись их, как огня. Только изредка бокки-с-фонарями удавалось дотронуться до какого-нибудь шолоховца, и наладив контакт, потом пытаться рассказать ему свою историю посредством снов. Но упрямые шолоховцы в таких случаях шли в Лазарет и «лечили» странные исторические сны, мешавшие выспаться. Так делали все. Кроме меня. Только я дослушал историю бокки, — он горделиво улыбнулся и развел руками.

После пробуждения Дахху вообще как-то подозрительно много улыбался. Что-то я не припомню, чтобы раньше он так радовался жизни. Что это? Благотворное влияние смерти, пришедшей на порог? Или…

— И что же там, в конце истории? Информация про искры? Или что-то еще? — нахмурилась я.

— Что-то еще. И я рассчитывал на помощь Анте Давьера в анализе этих данных… — помрачнел он. — Ладно. Это всего лишь история — ну, для тебя, да? Поэтому пока что не буду «грузить». Давай лучше решим, что будем делать завтра.

— В смысле?

— Тринадцатое июня — День цветов, ты забыла? Я бы хотел поучаствовать в фестивале. Отпразднуем мое и твое возвращение. Кстати, а где Карл? Представляю, как ему понравится!

Прах побери. Вот этого-то вопроса я и боялась…