Глава 7

Алиса пробивалась к выходу с танцпола, как раненый зверь продирается сквозь чащу. Каждое случайное прикосновение к её коже — от толкающегося плеча, от чьей-то скользящей руки — заставляло её вздрагивать, потому что её нервы были оголены, а память тела всё ещё хранила отпечаток его ладоней. Его запах, смесь кожи, мыла и чего-то дикого, казалось, въелся в её платье, в её кожу. Она пыталась стряхнуть его с себя, но он висел вокруг, как невидимый шлейф.

Она наконец вырвалась на относительно свободное пространство у стены, ведущей к гардеробу и выходу. Опираясь о прохладную бетонную поверхность, она закрыла глаза и попыталась взять себя в руки. «Дыши. Просто дыши. Он всего лишь наглый тип. Он ушёл. Всё кончено».

Но оно не кончилось. Она знала это. Чувствовала это в каждом нервном окончании.

— Похоже, смотритель сбежал с поста окончательно.

Голос прозвучал прямо перед ней. Он не подошёл — он просто возник, словно материализовался из самой тени у стены. Алиса открыла глаза. Он стоял в двух шагах, засунув руки в карманы брюк. На его лице не было ни напряжения после их танца, ни той первобытной ярости, что мелькнула в его глазах, когда она оттолкнула его. Было спокойное, почти ленивое выражение человека, который контролирует ситуацию настолько, что может позволить себе роскошь терпения. Это спокойствие обожгло её сильнее любой насмешки.

— Я иду домой, — сказала она, пытаясь обойти его. — Игра окончена. Вы проиграли.

— Игра? — Он приподнял бровь, слегка отступив, чтобы снова оказаться на её пути, но не касаясь её. — Это была не игра, Алиса. Это была… рекогносцировка. А теперь, когда я оценил оборону, предлагаю перейти к переговорам. В более комфортных условиях.

Он жестом указал куда-то наверх, в сторону лестницы с бархатным ограждением, куда вели только избранные. Там, за полупрозрачными ширмами, мерцал приглушённый, золотистый свет, и силуэты двигались медленно, почти недвижно, в полной тишине, недоступной для рёва зала.

— VIP-ложа, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучали отчётливые нотки того, что Алиса прочитала как снисходительность. Не злая, не нарочитая. Та самая, естественная снисходительность человека, который привык, что его мир — с отдельным входом, тишиной и лучшим алкоголём — является конечной целью для всех остальных. — Там можно поговорить. Не кричать. Выпить чего-то стоящего, а не этого коктейля из жидкого льда и пищевых красителей. И… продолжить наш разговор.

Он сказал «продолжить наш разговор», но его взгляд, медленно скользнувший от её глаз к губам и ниже, к вырезу платья, говорил совершенно о другом. Он предлагал не беседу. Он предлагал приватность. Уединение. Ту самую «тишину», о которой она так высокомерно заявляла у бара. Но только на его условиях. В его клетке.

И это было последней каплей. Всё, что накопилось за этот вечер — унижение от его проницательности, ярость от потери контроля на танцполе, стыд от собственного отклика, страх перед этой чужеродной силой, что притягивала и отталкивала одновременно — всё это сконцентрировалось в одну точку. В этом предложении. В этом тоне.

Он смотрел на неё, ожидая. Ожидая, что она поймёт оказанную честь. Что её сопротивление — всего лишь кокетливый ритуал, предваряющий неизбежную капитуляцию. Что слова «подняться в VIP» являются магическим заклинанием, против которого не устоит ни одна женщина в этом клубе, да и, пожалуй, в этом городе.

Алиса выпрямилась во весь свой невысокий рост. Она подняла подбородок. И когда она заговорила, её голос был тихим, но настолько острым и холодным, что, казалось, разрезал шум вокруг, как лезвие по шёлку.

— Вы знаете, Матвей, — начала она, растягивая слова, — я весь вечер пыталась понять, что же во всём этом… — она жестом очертила пространство клуба, включая и его, — …меня так отталкивает. И я наконец поняла.

Он слегка склонил голову набок, с любопытством ожидая продолжения. Уверенность всё ещё читалась в его позе.

— Это не шум. Не безвкусица. Даже не ваша наглая самоуверенность, — продолжила она, и с каждым словом её голос становился всё тише и отчётливее. — Это — абсолютная, тотальная нефункциональность. Бессмысленность. Вот этот ваш VIP… это же просто клетка получше. Та же игра, те же лица, тот же обмен циничными шутками и оценка друг друга по цене часов на запястье. Только без музыки, чтобы не мешало считать чужие деньги. Вы предлагаете мне перейти из одного отсека этого корабля дураков в другой, чуть более обитый бархатом. И считаете это предложением, от которого нельзя отказаться.

Она видела, как по его лицу прошла тень. Не гнева, а скорее удивления, что кто-то вообще может смотреть на его мир под таким углом. Но он быстро взял себя в руки.

— Вы слишком много анализируете, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая раздражённая нотка. — Иногда нужно просто позволить себе… получить удовольствие. Без чертежей и смет.

— «Получить удовольствие», — передразнила она его, и её губы искривились в гримасе, которую нельзя было назвать улыбкой. — По вашим правилам. На вашей территории. За ваш счёт. Я правильно поняла схему? Вы — великодушный завоеватель, а я — побеждённая провинция, которой оказана честь принять вашу культуру? Спасибо, конечно. Но у меня на родине, знаете ли, свои обычаи. И один из них — не заходить в клетки к незнакомым хищникам, даже позолоченные.

Он замер. Его уверенность наконец дала трещину. В его глазах промелькнуло что-то похожее на холодную ярость. Он привык к сопротивлению, но не к такому — не к уничтожающему, презрительному анализу, который низводил всё его могущество, все его преимущества до уровня жалкой, пошлой схемы.

— Вы очень резки для человека, который пять минут назад дрожал у меня на руках, — сказал он тихо, и в его голосе зазвучала опасная мягкость.

Удар был ниже пояса, и он попал точно. Алиса почувствовала, как кровь приливает к лицу. Но вместо того чтобы смутиться, она воспользовалась этой яростью, как топливом.

— Дрожала не я, — выдохнула она, делая шаг навстречу ему, так что между их лицами осталось сантиметров двадцать. — Дрожала химия. Адреналин. Физиология. Дешёвые трюки, на которые ведутся те, кому нечем больше заняться. Но мой разум, Матвей, мой разум не дрожал ни секунды. И он сейчас говорит мне, что вы — скучный, предсказуемый тип, который думает, что все замки открываются одним ключом — толстой пачкой купюр и намёком на исключительность. Но мой замок, — она ткнула себя пальцем в грудь, — сложнее. Он требует пароля. А пароль у вас явно не тот.

Она видела, как его челюсти сжались. Жилы на шее напряглись. Он был на грани. Ещё одно слово — и он мог схватить её, сказать или сделать что-то непоправимое. И часть её, та самая, что ещё пылала от их танца, почти желала этого — грубого, прямого столкновения, которое снесёт все эти словесные декорации.

Но он был не из тех, кто теряет контроль на публике. Он вдохнул, выдохнул, и маска холодного превосходства снова скользнула на его лицо, хоть и с заметными трещинами.

— Я предлагал вам подняться, — сказал он ледяным тоном, в котором уже не было и тени прежней бархатистой игривости. — Вы предпочли остаться внизу. Ваш выбор. Надеюсь, общество пьяных студентов и офисных клерков, мечтающих разбогатеть, доставляет вам больше интеллектуального удовольствия.

Это была попытка ударить в ответ, принизить её мир. Но для Алисы это прозвучало как жалкое лепетание.

— О, ещё как, — сказала она с фальшивой сладостью в голосе. — По крайней мере, они честны в своих намерениях. И им не нужно прятаться за бархатные верёвки, чтобы чувствовать себя значительными. Они просто… живут. Пусть и глупо. А теперь извините. Мой «дешёвый коктейль» ждёт, а у меня завтра дедлайн в девять утра. Надо идти составлять сметы и чертить линии. Настоящие. А не те, что вы пытаетесь нарисовать в воздухе.

Она развернулась, чтобы уйти, чувствуя головокружение от собственной дерзости и от адреналина, что лился в жилах. Она ждала, что он остановит её. Схватит за руку. Скажет что-то ещё.

Но он просто стоял. Молча. Она почувствовала его взгляд на своей спине — тяжёлый, обжигающий, полный непрочитанной ярости и чего-то ещё… может быть, того самого неподдельного интереса, который теперь уже был отравлен её ядом.

Она сделала несколько шагов, потом обернулась. Он всё ещё смотрел на неё. В полумраке его лицо казалось высеченным из тёмного гранита.

— И да, — бросила она через плечо, добивая, — про «дрожь». Запомните на будущее: иногда тело реагирует на угрозу. Это инстинкт самосохранения. А не приглашение.

На этот раз она ушла по-настоящему. Пробилась к гардеробу, судорожно нащупала в сумочке номерок, получила своё старое пальто и набросила его на плечи, как доспехи. Её руки дрожали, когда она застёгивала пуговицы. Но внутри бушевало ликование. Дикое, неконтролируемое. Она дала ему отпор. Не просто отказала — уничтожила. Снесла его спесь, его уверенность, его глупое предложение подчистую.

Почему же тогда, выйдя на холодный ночной воздух, который должен был освежить и успокоить, она почувствовала не облегчение, а пустоту? Почему её победа казалась такой… пирровой? Она оставила там, в том шумном аду, не просто наглого ухажёра. Она оставила часть самой себя — ту, что на танцполе откликнулась на его вызов не только гневом, но и чем-то другим. Чем-то тёмным, волнующим и абсолютно запретным.

И самое страшное было то, что, произнося свои убийственные финальные фразы, она видела в его глазах не разочарование. Она видела азарт. Тот же самый азарт охотника, который только что обнаружил, что его добыча не беззащитная овечка, а раненый волк, способный укусить до кости.

Осада, как он и сказал, только начиналась. И теперь она знала — осаждающая армия уже не будет играть в галантность. Она разозлила зверя. И зверь этого не забудет.