Глава 17

Прохор

Сколько я себя помню — всегда знал, что если мне что-то приглянется, я это возьму. А уж если баба — то она моя. Хоть в соплях, хоть в слезах, хоть в крови — мне всё равно. Так я жил, так и жить буду.

С тех пор как этот уродец, шрамастый здоровяк, выгнал меня из хаты Дианы, я ни на день не забыл, как она стояла, пряча грудь, а я уже видел — какие у нее сиськи. Тяжёлые, мягкие, и так и просятся в рот, чтоб взять и высосать до синяков. А жопа… Господи, жопа — как два тёплых каравая, упругая, чтобы руками мять и сжимать, пока она верещит.

Сначала я думал — ладно, перебесюсь. Но нет. Каждую ночь эта слепая сучка лезет в голову. Представляю, как она стоит на коленях, рот приоткрыт, губы блестят от моей слюны и… да, от того, что я в неё загнал.

Теперь я хожу каждый день к их дому. Не подхожу близко, чтоб этот медвежонок не заметил, а из леска гляжу. Он, тварь здоровая, с ней как с царицей — за руку водит, волосы трогает, щёку целует. Сука, гладит её так, будто она из стекла. И я чувствую, как злость смешивается с похотью, как яйца наливаются так, что аж больно.

Вчера видел, как она на крыльце стояла в одной длинной рубахе — ветер её приподнял, и я увидел… о-о-о, белые бедра и темная полоска между ними. Господи, да я бы там языком жил.

Я стал жить их жизнью. Смотрю, когда они выходят, когда возвращаются. Знаю, что он днём уходит в лес один, оставляя её дома. А я в это время стою за кустами, дышу, как пёс, и представляю, как тихо зайду, закрою дверь, прижму её к стенке, чтоб и пискнуть не успела…

Сегодня, чтоб разрядиться, пошёл к Акулине. Та, хоть и блядь деревенская, но сиськи и жопа у неё есть, да и рот работает, как надо. Она меня знает — без лишних разговоров впустила.

Его руки хватали её за волосы, тянули голову назад, открывая шею, словно он хотел укусить, размозжить зубами. Лицо его было исказилось звериной жадностью и ненавистью — глаза горели безумным огнём, дыхание сбивалось, а голос резал тишину грубыми, резкими словами.

— Вот так, сучка, — рычал он, — раздвигай ноги шире, дай мне залезть глубже! Пусть весь этот грязный мир слышит, как я разрываю твою тряпку!

Его член взрывался в ярости, твердый, горячий и бескомпромиссный, вырываясь из мокрого плена её тела. Он вбивал её в грязь, в землю, словно пытался стереть всё человеческое в себе, выплеснуть внутреннее уродство через жестокость и похоть.

— Ты моя грязная шлюшка, — задыхался он, — я влезу в тебя, как в дерьмо, и размажу по тебе всё, что накопилось во мне! Ты будешь выть, я тебя заставлю!

Прохор сбивал ритм, не давая женщине ни малейшего передышки, врывался резко и глубоко, хлопал по её ягодицам, словно клеймил. Его пальцы впивались в бёдра, оставляя синяки и царапины, он рычал, скрежеща зубами, словно животное в клетке, отчаянно выпуская свою боль и ненависть наружу.

Вскрики и стоны гобой сливались с его хриплым дыханием, а голос становился всё более безумным, лишённым всякой человечности.

— Я — охотник и ты моя дичь! Ты ничего не значишь, кроме моего грязного удовольствия! Ты — кусок мяса! Дёргайся, кричи, пусть весь этот проклятый мир знает, кто тут хозяин!

В голове Прохора крутились мысли о Диане — её мягкости, её теплоте, её нежности, которую он не мог получить, но жадно желал. Эта невозможность делала его только злее, безумнее.

— Вот она, эта грязная шлюшка, — шептал он сквозь зубы, — а ты, Диана, спрячься от меня… Но я доберусь до тебя, и тогда… тогда ты будешь моей так же, как эта.

Он вкладывал в каждый толчок весь свой гнев и тоску, пытался заглушить боль невозможности обладать тем, что казалось ему светом, в своей черноте.

Пальцы сжимали, хватали, царапали. Звук трения, плеска, стоны, ругань, дыхание — всё смешалось в адскую смесь страсти, боли и безумия.

Наконец, разорвавшись, он вырывался из неё, тяжело опускался на колени, рука скользила по её волосам, а голос дрожал от напряжения.

— Ты — дерьмо, и я — дерьмо, — прошипел он. — Но я сожру всех, кто встанет между мной и моей добычей.

Он валился на пол, мокрый от пота и грязи, ощущая, как внутренний голод ненадолго успокаивается, но в глубине ещё готов рваться в бой за то, что для него дороже жизни — Диану.

Грязь была на коже, в мыслях и душе. Прохор — животное, и он готов был стать еще страшнее ради своей одержимости.