Глава 8

В Залесье мы задержались. Графиня пожелала ехать в Смоленск с егерями, и подготовка к отъезду затянулась. Следовало снарядить в дорогу специальную карету для путешествий – дормез[65]. Определить, кто из дворовых будет сопровождать барыню и ее дочь, подумать о питании и прочих удобствах. О постоялых дворах на предстоящем пути графиня отзывалась дурно. С ее слов, лишь после Смоленска они приобретают приличный вид. К тому же на постоялых дворах может не оказаться свободных мест, что вполне вероятно, учитывая, какие массы людей движутся сейчас в глубь России. Спешнев не решился возражать, я тоже промолчал. Спешить нет нужды. Наполеон подойдет к Смоленску к началу августа по местному календарю, а сейчас – середина июля. Даже пешком успеем – до Смоленска не более двухсот верст.

Похоронили погибших. Егерей, мужиков и зарезанного мальчика – на деревенском кладбище, поляков закопали в лесу. Деревенские не позволили класть «нехристей» на православном кладбище. Мужики вырыли на поляне яму, побросали в нее трупы шеволежеров и засыпали землей. Креста ставить не стали – обойдутся. Доставленный из ближайшего села батюшка отпел православных воинов, за поляков молиться отказался. Спешнев не настаивал. Его представления о чести на религиозные дела не распространялись.

По приказу графини накрыли поминальные столы. Для крестьян и егерей – на лугу, благородным – в доме. По такому случаю забили бычка, не пожалели водки, крупы и хлеба – солдаты и крестьяне остались довольны. Не каждый день перепадает так поесть! А что люди погибли, так война – и без нее мрут. Отношение к смерти здесь иное. Все верят в бога и, следовательно, в загробную жизнь. Солдаты считают, что судьба их предначертана. На пулях и ядрах, от которых суждено пасть, написаны их имена. Вот такой фатализм.

После застолья мы с командиром роты вышли во двор покурить – в доме было душновато. После боя графиня включила меня в ближний круг, и я получил право на табачное довольствие и трубку в подарок, которую с удовольствием раскурил от лучины, поднесенной лакеем. Разместившись во дворе на вынесенных слугами стульях, мы пускали дым к небу, когда подхромал Ефим.

– Дозвольте обратиться, ваше благородие! – сказал, вытянувшись.

– Валяй! – разрешил Спешнев.

– Возьмите меня с собой. Хочу супостата бить.

– Ты же калека, – удивился штабс-капитан. – Вон как ковыляешь! Да и лет тебе сколько? Поди все шестьдесят.

– Пятьдесят, – не согласился Ефим. – В таких годах еще служат. Меня по ранению из артиллерии списали, а его превосходительство к себе забрал. Я еще крепкий, ваше благородие. Что хромаю, не беда: лошадку графиня даст, верхами буду.

– С саблей? – засмеялся Спешнев.

– Зачем? – возразил старый фейерверкер. – С пушечками. Матушка разрешила их забрать. Упряжки дает[66]. Пригожусь.

Спешнев собирался что-то сказать, судя по его лицу, язвительное, но я опередил.

– Оставь нас на минуту, Ефим!

Артиллерист кивнул и отошел в сторону.

– Чего ты хочешь, Платон? – буркнул Спешнев.

– Соглашайся.

– На что нам этот колченогий? И пушки без зарядов?

Не понимает…

– Ты опасался неласковой встречи. Дескать, упрекнут, что отстал от полка и неизвестно, где болтался. А теперь представь: ты возвращаешься с трофеями, среди которых две пушки. Поправь меня, если ошибаюсь, но за такое, вроде, орден причитается?

– Черт! – он хлопнул ладонью себя по колену. – Никак не привыкну к тому, что ты думаешь иначе. Только пушки не трофейные, – добавил, вздохнув. – Не с боя взяты.

– Не важно, – возразил я. – Главное, сам факт. Вышел в полном порядке, с оружием и артиллерией. Наградить, возможно, не наградят, но ругать точно не станут.

– Согласен, – кивнул он и позвал: – Ефим!

Фейерверкер подковылял ближе.

– Как твоя фамилия?

– Кухарев.

– Собирайся в дорогу, Кухарев! Берем тебя до Смоленска, далее видно будет. Обещаю, что похлопочу о зачислении тебя на службу.

– Благодарствую, ваше благородие! – вытянулся фейерверкер. – Не подведу.

– И учти – пушки на тебе! – сказал Спешнев, дав знак Ефиму удалиться.

Мы докурили, и отправились каждый по своим делам. Штабс-капитан – проследить за сборами, я – к местному кузнецу. Среди трофеев обнаружились пулелейки под захваченные штуцера, и у меня зачесались руки переделать их под длинные пули. Кузнец, выслушав, пообещал справиться. Его энтузиазму в немалой степени способствовали 25 копеек серебром, врученные в качестве платы. Хорошо, что удалось разменять у графини (вернее, ее камердинера) пятирублевую ассигнацию на медь и серебро. За синюю бумажку мне выдали горсть мелочи.

Труженик молота не подвел: не только переделал пулелейки, но и представил образцы продукции, отлитые из трофейного свинца. Я повертел в руках одну из пуль, очистил ее ножом от облоя и примерил к стволу штуцера. Вошла, как родная. Чуть болтается, но в этом времени – обычное дело. От двух до семи десятых миллиметра в минус от калибра ствола – норма для пуль местного огнестрела. Пороховые газы разопрут – и пойдет по нарезам. Руки зачесались испытать, и я отправился к лесу. Неподалеку от опушки слез с седла и пустил Мыша пастись, перекинув поводья через голову мерина. Так не убежит. Сам же выбрал сосну потолще, отсчитал от нее сотню шагов, зарядил штуцер, приложился… Бах!

Приклад ощутимо лягнул в плечо. Чем плох местный огнестрел, так это дымом. Клуб вырывается из ствола, второй – из затравочного отверстия. Попал или нет – не рассмотреть. Приходится ждать несколько секунд, пока дым рассеется. Я закинул штуцер на плечо и отправился к мишени. Попал! Причем, почти в центр. Пуля, сбив кору, глубоко вошла в ствол. Я отломил от ближнего куста веточку, очистил ее от листьев и сунул в пулевой канал. Вошла на длину пальца, а они у меня не короткие. Жаль точней не измерить – нечем.

Зарядив штуцер снова, я отсчитал уже двести шагов, приложился – бах! В этот раз успел рассмотреть, как брызнула в стороны кора. Попал, надо же! Из древнего самопала! Никогда не считал себя снайпером, хотя в армии из «калаша» нормативы выполнял на «отлично». Иначе хрен бы кто дал мне краповый берет. Сходил к сосне. Второе отверстие обнаружилось рядом с первым. Измерил прутиком глубину – почти такая же. Ай, да штуцер! Это я удачно выбрал.

В третий раз я отмерил триста шагов. Росту я небольшого – всего 175 сантиметров, но ноги у меня длинные. Получилось где-то метров 250. Приложился – бах! Проверить результат не удалось: за спиной раздался топот. Я оглянулся – ко мне скакал отряд всадников. Приглядевшись, я рассмотрел Спешнева во главе десятка егерей.

– Что за пальба, Платон Сергеевич? – спросил штабс-капитан, осадив жеребца рядом. – В кого стреляли?

– Пули новые испытываю, – пожал я плечами. – Помните, рассказывал? Вот!

Я протянул ему последнюю из оставшихся пуль. Спешнев взял ее и внимательно рассмотрел.

– Ну, и как выходит?

– Идемте! – предложил я.

У сосны Спешнев слез с седла (он уже неплохо ходил), рассмотрел следы от пуль, затем потыкал в отверстия палочкой.

– Надо с круглыми сравнить, – вынес вердикт.

– Из новых одна осталась, – предупредил я.

– А где брали?

– Кузнец отлил. Вот! – я достал из сумки пулелейку. – Сделал по заказу.

Капитан взял ее и рассмотрел.

– Чернов! – подозвал унтер-офицера. – Бери ее и скачи в усадьбу. Возьми пули, что взяты у поляков, и отлей из них два десятка новых. Заодно зайди к графине и успокой – никакого неприятеля нет, это мы трофейные ружья испытываем. Егерей с польскими штуцерами – сюда!

– Слушаюсь, ваше благородие! – вытянулся Чернов и ускакал.

Пока он выполнял приказ, мы постреляли из штуцера круглыми пулями, загоняя их в ствол шомполом и молотком. Ну нах такое удовольствие! Зарядив раз, я поручил заниматься этим одному из егерей. Круглые пули попадали в дерево, но разброс их возрос. Парочка и вовсе чиркнула по краю, оставив на стволе желтые царапины. (Защитники природы, молчите! Здесь не ваша делянка!) Пробивное действие круглых пуль ожидаемо оказалось хуже – входили в дерево на фалангу пальца.

– Изрядно стреляете, Платон Сергеевич! – заметил Спешнев. – На триста шагов все пули в цель.

– Жизнь заставит – не такому научишься, – ответил я уклончиво.

Тем временем вернулся Чернов с егерями. С ними прискакал и Синицын. Испытания устроили по всем правилам. Из одних и тех же штуцеров стреляли круглыми и длинными пулями, оценивали меткость и пробивное действие. В завершение два самых метких стрелка попытались попасть в толстую сосну (другую, ствол первой уже исклевали пулями) с расстояния в четыреста шагов. С длинными пулями это удалось, круглые пролетели мимо.

– В очередной раз удивили меня, Платон Сергеевич! – подвел итог Спешнев. – Признаться, не верил. Но… – он развел руками и обернулся к фельдфебелю – Синицын! Все пули к трофейным штуцерам перелить на новые. К своим – тоже! Используйте для этого припас к польским пистолетам – его много, нам столько не нужно. Калибр у наших штуцеров другой, пусть кузнец сделает для них пулелейки. Заплати, не скупясь. В бою жизнь спасет. Сам видел: пока один забивает пулю молотком, второй десять раз выстрелить успеет.

– Слушаюсь, ваше благородие! – вытянулся фельдфебель.

– Ступай!

Синицын с егерями ускакали. Я помог Спешневу забраться в седло, заскочил в свое, и мы не спеша зарысили к усадьбе.

– Графиня приглашает нас ужин, – сообщил штабс-капитан. – Ее дочь намекнула, что не прочь послушать чье-то пение.

Он улыбнулся.

– После похорон? – удивился я.

– Так не их же родственников хоронили, – пожал плечами Спешнев. – И не наших. А солдаты… Это война, Платон!

Действительно. Что-то я туплю.

– Аграфена Юрьевна тебе симпатизирует, – продолжил штабс-капитан. – Не теряйся!

Он подмигнул.

– Где нам, дуракам, чай пить? – процитировал я классика.

– Не скажи! – покрутил головой Спешнев.

– Он был титулярный советник, она – генеральская дочь; он робко в любви объяснился, она прогнала его прочь, – продолжил я цитирование. – А я даже не титулярный советник, Семен. Мещанин без чина и звания.

– Зря ты так! – не согласился он. – Сам же говорил: на войне все по-другому. Вот выйдем к своим, я твои пули начальству представлю и про подвиги расскажу. Чтоб за такое не наградили? Вон, Кутайсов, самого подлого происхождения человек, парикмахером и камердинером при государе Павле Петровиче обретался, а стал графом и помещиком. В великой силе был! Сын его, генерал-майор, артиллерией в первой армии командует. А ты герой. Помяни мое слово, Платон! Еще до конца года увижу на твоих плечах эполеты.

«Блажен, кто верует, тепло ему на свете». Получить титул, отираясь возле императора, дело обычное. Но какому-то мещанину при армии… Разубеждать Спешнева я не стал. Похоже, он уверился в моей удачливости. Зачем лишать человека иллюзий?

– Хорошо, – сказал я. – Спою.

* * *

Ехали не спеша. Французы нас не подпирали, в деревнях и селах, которые мы проезжали, их не видели и не слышали – по всему выходило, что оторвались. К моему удивлению, егеря довольно прилично держались в седлах. Оказалось, их этому обучают. Егеря в этом времени что-то вроде спецназа. Сделать вылазку в стан врага, разгромить штаб, захватить языка (есть уже здесь такой термин), устроить засаду, вести в бой в лесу, среди болот и кустарников… Они стрелять из-за укрытий, перезаряжать ружья, лежа на спине. Это мне Спешнев рассказал. Еще егеря метко стреляют, в том числе из пистолетов, и этот навык для них главный. В своем времени мне довелось прочесть реальную историю из этой войны. Русский егерь, унтер-офицер, засев в кустах на берегу, метким огнем не давал французам возможности навести мост через реку. Чего только не предпринимали лягушатники! Палили залпами по кустам, где укрывался стрелок, затем подогнали пушку. Не помогло. Целый день один-единственный егерь срывал французам переправу. Форсировать реку им удалось только назавтра. В изломанных кустах на берегу французы обнаружили мертвое тело героя. Это их настолько поразило, что этот эпизод вошел в историю войны.

Командующий 2-й русской армии Багратион сам некогда командовал егерями[67], службу их знает. Не удивительно, что в подчиненные ему егерские полки вымуштрованы и обучены. Любимец Суворова, прошедший десятки сражений, перенял у автора «Науки побеждать» не только его приемы, но и сердечную манеру обращения с солдатами и офицерами. Не удивительно, что Багратиона любят в войсках, в отличие от чопорного и холодного Барклая де Толли.

В первом же встреченном селе я зашел в церковь, где купил нательный крест. В этом времени их носят все – от крестьянина до императора. Мой сняли гусары – польстились на серебро. Подарок бабушки умыкнули, скоты вюртембергские! В сельской церкви серебряного не нашлось – откуда? поэтому взял медный на шнурке. Заодно показал священнику трофейный медальон, попросив оценить, что за образ на миниатюре? Православный ли?

– Униатский, – ответил священник, рассмотрев. – У нас так не пишут. Не переживайте, господин, – добавил, разглядев огорчение на моем лице. – Униатские иконы не запрещены. После того как польские земли перешли под русскую руку, их храмы стали православными, но убранство и иконы в них остались прежними. Там и прежде служба по-нашему велась, разве что священство подчинялись папе, а не Синоду, как мы. Откуда у вас этот образок?

– Трофей, – не стал скрывать я.

– Я могу его освятить. Неизвестно, сделал ли это прежний владелец. Ему, как понимаю, Богородица не помогла. А так защитит вас.

– Сколько? – спросил я.

– Полуполтина.

Не фига себе у них расценки! За такие деньги крестьянская семья может питаться месяц. Кузнецу я заплатил столько же, но тот несколько часов молотом махал, даже к поминальному столу не пошел. А здесь молитву пошептать… Хотя, чего возмущаться? Хитрый поп с первого взгляда оценил состоятельность клиента. Одет в богатый охотничий костюм, при часах, медальон золотой. За крестик выложил гривенник, не торгуясь. Так я без монет останусь, а они нужны. Крестьяне сдачи с ассигнации не дадут – нет у них таких денег.

– Сделайте, батюшка! – кивнул я.

Поп взял медальон и скрылся за царскими вратами. Минут через десять вернулся и отдал мне влажный медальон – в воду совал. Из вредности я протянул ему пятирублевую ассигнацию. Не моргнув глазом, поп взял ее, выдав на сдачу горсть медяков. Ссыпав их в сумку, я поблагодарил священника и, получив от него благословение – хоть это бесплатно! – отправился к своим.

В день мы преодолевали не более 40 километров, вернее, верст. Обязательная дневка на пару часов – лошадь не человек, ей отдых нужен, ближе к вечеру выбирали место для бивуака. Останавливались у рек – их тут охренеть сколько. К 21-му веку многие пересохнут, а сейчас – только успевай пересекать вброд или по деревянным мостам. На бивуаках егеря расседлывали коней, вели их мыть и поить, заодно мылись сами. Стирали рубахи и портянки – к утру высохнут. Чистоплотность в русской армии возведена в абсолют – еще от Суворова пошло. Тот же Багратион в этом году издал приказ[68]: «Для предварения умножения болезней предписать ротным командирам, дабы они наблюдали: 1. Чтобы нижние чины не ложились спать в одежде, а особливо не разувшись. 2. Солому, на подстилку употребляемую, чаще переменять и смотреть за тем, чтоб после больных не подстилали б под здоровых. 3. Надзирать, чтоб люди чаще переменяли рубашки, и, где возможно, устроить за селениями бани для избежания пожаров. 4. Как скоро погода будет теплее, избегая тесноты, размещать людей по сараям. 5. Для питья в артелях иметь квас. 6. Наблюдать, чтоб хлеб был хорошо выпечен. Впрочем, я уверен, что все начальники приложат неусыпное старание к сохранению здоровья солдата». А вот во французской армии все наоборот. Ее огромные небоевые потери объяснятся нечистоплотностью «просвещенных» европейцев. Не любили они мыться. Наполеон в письме жене хвастался, что они уже две недели не снимали сапог[69]. Герои, млять! Представляю, как от них воняло! Что, влом сапоги сбросить? Если главнокомандующий, тащивший за собой огромный обоз с ванной, походной кухней, палатками и прочим, так себя ведет, чего требовать от солдата? И эти люди будут нас чему-то учить?

Откуда я это все знаю? Читал. Хобби у меня такое. Чем еще заниматься вечерами одинокому мужчине, если он не на дежурстве? Водку пить? Не любитель я этого дела. По бабам бегать? Деньги нужны. Откуда они у фельдшера?

Моего Мыша обихаживал Пахом. Фурлейт решительно отстранил меня от мерина, пробормотав что-то про бар, которые погубят животину. Лошадей Пахом любит беззаветно. Помыв в реке, расчесывает им гривы и хвосты, что-то ласково приговаривая. И ведь не боится! Чтобы я в здравом уме подошел к коню сзади? Лошадки платят ему взаимностью: тычатся губами в лицо, выпрашивая вкусняшки, и Пахом их не обижает – угощает хлебом из своей пайки. У меня Мыш хлеб тоже берет, но как-то презрительно – словно одолжение делает. Скотина немецкая.

Хлеба, впрочем, хватает. В имении его напекли воз, который егеря методично опустошают. Для благородной публики в деревнях покупают свежий. На стоянках егеря варят кашу с салом; а вот для графини, ее дочери и нас с Спешневым личный повар Хрениной готовит кушанья по своим рецептам. Курица, поросенок, молодой картофель, огурцы, зеленый горошек, свежий лук и чеснок – все это опять-таки покупается у крестьян. Лакеи ставят на лугу стол, накрывают его скатертью и расставляют приборы. Сидим, правда, на скамейках, но все равно удобно. Кушанья запиваем вином, после трапезы пьем чай из самовара. Егерям наливают водки. Графиня не только не рассердилась на самоуправство Ефима, но и велела взять в дорогу пару бочонков для солдат. Вечерами те выстраиваются в очередь к емкости, и каптенармус важно разливает заветную жидкость в подставляемые стаканы от манерок. Раненых тоже не обделяют. Их везут на телегах, и они, благодаря попечению некого фельдшера, успешно поправляются. Ну, так бинты меняем ежедневно, водкой швы мажем, «бальзама Руцкого» не жалеем. От телег с ранеными ощутимо несет дегтем, но егерей это не смущает. Все лучше, чем гниющим мясом.

За угощение я расплачиваюсь с графиней песнями и историями. Пересказываю ей и дочке сюжет телесериала «Наполеон». Я ведь из Франции прибыл, не забыли? В тонкости тамошней политики, естественно, посвящен от и до. Слушают, затаив дыхание. От кого еще в России узнаешь о перипетиях семейной жизни императора? Как он влюбился в Жозефину, женился на ветреной вдове, а она наставляла ему рога, пока генерал воевал. Но Наполеон все равно ее не бросил. Развелся лишь когда понял: совместных детей не будет. Перед этим убедился, что причина не в нем: несколько дам родили Наполеону сыновей. Среди них – графиня Валевская[70], которую Наполеону подсунули поляки с расчетом, что очарованный император позволит им возродить Польшу. И ведь не прогадали! Герцогство Варшавское – результат ласк предприимчивой графини. Но полякам мало, они мечтают вернуть земли бывшего Великого Княжества Литовского, отошедшие русской короне. Они и в моем времени будут на них зариться…

Не пишут здесь о таком. Людям во все времена нравилось подглядывать в замочную скважину. От того и в моем времени жизнь знаменитостей в центре внимания. Спешнев тоже слушает, хотя и делает вид, что ему это не интересно. А вот егеря любопытства не прячут. После ужина подтягиваются к нашему столу и, таясь в темноте, греют уши. Графиня от моих рассказов поначалу морщилась и поглядывала на дочь, видимо, решая: позволительно ли невинной девушке слушать скабрезные историйки? Но потом увлеклась и забыла. Наполеон, к слову, не единственный ходок среди европейских монархов. Император наш, Александр свет Павлович, многим фору даст. Большой любитель юбок. Хренина, будучи в Петербурге, наверняка о том слышала. Чтоб в великосветских салонах да не обсуждали? Нисколько не поверю!

После очередной части из сериала «Похождения Бонапартия по бабам» пою. Графинюшка захватила в дорогу гитару – не отвертеться. В памяти периодически всплывают песни, подходящие к этому времени. «Эх, дороги» славно пошла, особенно у егерей. Одну строчку, правда, пришлось поправить: «А кругом земля дымится, родная земля…» «Отшумели песни нашего полка» и вовсе кардинально переделал, убрав из нее антивоенный смысл. Не к месту он сейчас. Теперь пою: «Нас немного, а врагов так много», акцент сразу поменялся. Исправил третий куплет:

В четвертом куплете заменил одно слово, и оно радикально поменяло смысл песни: «Новые солдаты будут получать теплые казенные квартиры». То есть смену павшим придут другие бойцы. Ну, и финальный куплет:

Меланхолично-пацифистская песенка Окуджавы заиграла новыми красками, превратившись в патриотическую. Егерям пришлась по душе. Через пару дней они распевали, сидя в седлах: «Отшумели песни нашего полка…» Спешнев поначалу морщился, но потом стал подтягивать. Волшебная сила искусства – ипическая сила, как говорят в моем времени.

Графинюшка смотрит на меня томным взором. Как-то на дневке мы гуляли с ней вокруг бивуака (сама предложила), и она попросила:

– Почитайте свои стихи, Платон Сергеевич!

– Какие стихи? – попытался отмазаться я.

– Не скромничайте! – погрозила она пальчиком. – Раз песни сочиняете, то и стихи должны быть. Только не нужно о войне, – сморщила она носик. – Лучше про любовь.

Ну, и что ей прочесть, томной нашей? Я мысленно почесал в затылке (явно сделать это не решился) и выдал из школьной программы:

– Боже! – она прижала руки к груди. – Как славно! И очень грустно. Вы любили, Платон Сергеевич?

Началось…

– Было дело, – согласился я.

– А она?

– Кому нужен бедный мещанин, Аграфена Юрьевна? Без состояния, чина, связей?

Не вру, между прочим. Юлька так и сказала: «Ты замечательный парень, Тошка, но в мужья не годишься. Даже не врач. На зарплату фельдшера нам не прожить. Займись бизнесом, что ли…» Современные девушки – они такие, деньги считать умеют. В тот день я напился. Сидел у себя в комнате и плакал от обиды. Здоровый, сильный мужик с мозгами и профессией, но не нужный даже медсестре…

– Не говорите так, Платон Сергеевич! – она вновь сморщила носик. – Вы замечательный лекарь и храбрый воин. Отменный рассказчик, стихи пишете чудные. Я зиму провела в Петербурге, видела многих молодых людей. Никто из них вам в подметки не годится. А то, что бедны и не дворянин, поправимо. В Европе вас не оценили, так здесь непременно возвысят. Помяните мое слово!

Хм! Твои бы слова да Богу в уши.

– Прочтите что-нибудь еще! Не такое грустное.

Ну, раз начал с Александра нашего, Сергеевича…

– Просто чудо как хорошо! – оценила графинюшка. – Вы великий поэт, Платон Сергеевич!

Не я, а Пушкин…

– О каком «мраке заточенья» идет речь? – поинтересовалась Груша. – Вы сидели во французской тюрьме?

Вот ведь пытливая!

– Было дело, – вдохновенно соврал я. – Был брошен в узилище по ложному обвинению. Коллега-лекарь оклеветал – приревновал к моему успеху. Написал донос, в котором выставил русским шпионом – знал о моем происхождении. Несколько месяцев в сырой камере на гнилой соломе… Пока сидел, умер отец. Доказательств в отношении меня не нашлось – ничего, кроме доноса, из тюрьмы меня выпустили, но для того чтобы забрать в армию. Остальное вы знаете.

– Бедный! – глаза графинюшки заблестели. – Вы так страдали!

Кажется, меня занесло. Не хватало, чтобы бросилась на шею на глазах у всех. Любят наши женщины страдальцев.

– Мы с мамой вам поможем! Я поговорю с ней. И еще: примите от меня гитару в подарок. У меня с ней не вышло подружиться, у вас же замечательно получается. Будете играть, вспоминая свою нечаянную знакомую…

Глаза у нее снова повлажнели. Надо срочно отвлечь.

– А это – вам! На память обо мне.

Я достал из кармана и вручил графинюшке медальон с Богородицей.

– Какой милый образ! – воскликнула она, отщелкнув крышечку.

– Освящен в церкви! – поспешил я, с запозданием сообразив, что дарить девушке вещь, снятую с трупа, не слишком кошерно. Еще спросит, откуда у меня медальон… Хотя, о чем я? Английская королева Елизавета I не стеснялась принимать драгоценности от пиратов, а те не у ювелиров их покупали. Кровавые были камешки…

– Я его буду носить! – пообещала графинюшка. – Проводите меня к дормезу.

В том, она не бросает слова на ветер, я убедился в тот же день. Перед ужином графиня предложила мне прогуляться. Оперлась на мою руку, и мы неспешно пошли прочь от стоянки. Графиня молчала, и я не утерпел.

– Как ваша спина, Наталья Гавриловна? Не беспокоит?

– Побаливает, – ответила она. – Но терпеть можно.

– В Смоленске спросите в аптеках спиртовую настойку опиума. Снимает боли.

– Знаю, – кивнула она. – Лауданум называется. У меня был, но вышел, а в Залесье взять негде. Куплю.

– Только не увлекайтесь. При постоянном употреблении опиум вызывает зависимость и разрушает здоровье.

– Ты мне зубы не заговаривай! – хмыкнула графиня. – Медальон, который дочке подарил, с поляка сняли?

– Да, – не стал отрицать я, – но я его в церкви освятил.

– Дочка говорила, – кивнула она. – Потому и разрешила оставить. Все, что с кровью взято, непременно нужно в церковь отнести, грех убийства отмолить, иначе Бог накажет. А теперь слушай меня, Платон! Я за тобой наблюдала и вот, что скажу: ты не тот, за кого себя выдаешь.

Я вздрогнул. И эта!

– Ты почему-то пытаешься притвориться таким, как все, – продолжила она, не заметив, – но это плохо выходит. Инаковость выпирает. Ты учен, но чрезмерно для княжича. Отменный воин, но не рубака – видала я таких. Думаешь и ведешь себя, как офицер. Не случись тебя, Спешнев погубил бы егерей, да и нас с Грушей. Откуда это?

Она встала и вперила в меня взор.

– Я уже объяснял, Наталья Гавриловна, – попытался соскочить я. – Много видел, воевал.

– Темнишь! – погрозила она пальцем. – Продолжу. При всем том ты добрый человек. Когда о Груше за ужином заговорил, сказав, что к таким, как она, грязь не пристает, я глаз с тебя не спускала. Уверилась, что и в самом деле так думаешь. А когда добавил, что будь ты князем и при состоянии, то непременно б посватался… Грушу после этих слов не узнать, сердцем ожила. Как ты ей в стихах высказался? «И для него воскресло вновь и божество, и вдохновенье, и жизнь, и слезы, и любовь»?

Ну, и память у них!

– Никакой ты не лекарь, – сказала графиня, – вернее, не только. Лечить умеешь, это так. Полагаю, что учился, и даже практиковал. Но потом выбрал военную стезю. Не сомневаюсь, что вот здесь, – она коснулась моего плеча, – некогда были эполеты с бахромой из витого шнура[71].

– Наталья Гавриловна!

– Молчи! – нахмурилась она. – Не люблю вранья! Откуда простой лекарь может знать про шашни Бонапарта? Для того нужно в светских салонах бывать. Простому лекарю туда хода нет, а вот офицеру – запросто.

М-да, прокололся.

– Я тебя не осуждаю, – поспешила графиня. – Понимаю, зачем пошел узурпатору служить. В России тебе хода не было, а у Бонапарта сыновья трактирщиков в маршалах ходят[72]. Вот и соблазнился карьером. Одного не понимаю: отчего убежал?

– Бонапарт обречен, – ответил я, поняв, что убеждать ее бесполезно. – Зарвался. Стоит ему потерпеть поражение в России, а это непременно случится, и ему конец. Слишком много у него врагов в Европе, слишком сильно его ненавидят. К тому же я русский человек, Наталья Гавриловна. Идти против своих? Лучше умереть!

– Молодец! – похвалила она. – Правильно тебя родители воспитали. Не ожидала такого от Друцких. Те, кого знаю, мерзавцы и подлецы. (Ага, помним!) В каких чинах у французов состоял?

– Подполковник, – соврал я. – При штабе маршала Виктора.

А чего там? Врать, так по-крупному.

– То-то! – довольно улыбнулась она. – Я хоть и женщина, но понятие имею.

– Не говорите об этом никому, – попросил я. – Не то примут за шпиона и расстреляют.

– Не буду, – кивнула она. – Но историю твою поправим. Коли я несуразность увидела, то и другие разглядят, – она задумалась. – Давай так. Лекарь, но не простой, а личный при маршале. Такие знают, порою, больше генералов. Сопровождают маршала в сражениях, слышат его распоряжения, видят ход боя и наматывают на ус. Как тебе?

– Замечательно! – сказал я искренне. А старушка-то у нас – ого-го-го!

– Так отвечай, коли спросят. Сам с объяснениями не лезь. А я тебе помогу, замолвлю словечко. Мужа моего покойного в армии помнят, да и я многих знаю. В долгу я. Не случись ты в Залесье, не жить бы мне с Грушей – растерзали бы нас поляки. Вдову и дочь генерала, который их усмирял, не помиловали бы. Подлый и мстительный народ. Я-то свой век прожила, но как подумаю, что сотворили бы с дочкой… – она помрачнела. – Не люблю я оставаться должной, Платон, потому и помогу. Да и негоже, чтобы такой человек лекарем при солдатах состоял. Не твое это место, на другом больше пользы России принесешь. Согласен?

– Да, – поклонился я.

– И еще. Не обижай Грушу. Она у меня последыш, родилась, когда мне сорок было. Уж не чаяла детей более иметь: покойный Юрий Никитич нас не часто навещал – все на войнах. Старшая дочь к тому времени замуж вышла, собиралась внуков нянчить, а тут Груша образовалась. Для меня она как свет в окошке, с тех пор как муж умер, только ей и дышу. После конфуза в Петербурге Грушу было не узнать – поникла как цветок на морозе. И вдруг ты случился. На других не похожий, умный, красивый, добрый. Стихи сочиняешь, песни поешь… Она к тебе душой потянулась. Оттолкнешь – увянет. Не вздумай такое! Не прощу!

– Да я…

– Вижу! – отмахнулась она. – Знаешь свое место. Только дураки его блюдут, а умные сами выбирают. Ты у нас не дурак. Слушай меня, Платон! Станешь потомственным дворянином, неважно – через чин или пожалованием императора, отдам за тебя дочь! И приданым не обижу. Пять тысяч душ у меня нету, но тысячу наскребу. Старайся! Год тебе на все, более ждать не буду.

Не фига себе заявочка! Наверное, это отразилось на моем лице, потому что графиня улыбнулась:

– Ты сможешь! Вспомни, каким в усадьбу пришел? Нищий оборванец в лохмотьях и без гроша в кармане. А сейчас? Костюм, добрый конь, который не менее двухсот рублей стоит, часы, – она перевела взгляд на цепочку на моем животе, – деньги имеются. Капитан поделился?

– 250 рублей дал, – подтвердил я.

– Это я ему велела, – кивнула графиня.

Хм! А мне другое говорили. Учтем.

– Ты уже сейчас не пропадешь, а коли случай станешь искать – высоко взлетишь.

Если не убьют…

– Проводи меня к столу, – велела графиня. – И запомни: мы с Грушей будем ждать добрых вестей. Не обмани!

И вот на что я подписался?..