Глава 9

Думаю, пришло время рассказать о себе. Как зовут меня, знаете, о возрасте и профессии – тоже. Почему оказался в прошлом, не отвечу – сам не знаю. Кто-то или что-то избавило меня от печальной судьбы лежать в деревянном ящике, засыпанном полутора метрами земли, возможно, временно. Так что поспешу…

Родился я еще в СССР, хотя жизни в нем не помню – маленький был. Детство пришлось на 90-е, юность – на начало нового века. Родители… Отца не знаю, не было его у меня – в смысле официально. Мать родила меня студенткой. От кого я так и не узнал, хотя интересовался. Возможно, она и сама не помнила. Оставив малыша на попечение деда с бабушкой, мать вернулась в Минск, где сделала блестящую карьеру для 90-х годов – вышла замуж за иностранца. Ее Жан был старше на 30 лет, пузатый и некрасивый, зато из Франции! О том, что у нее есть сын, мать супругу не сказала. Укатила с ним в Тулузу и на долгие годы забыла о ребенке.

Меня растили дед с бабушкой. До пяти лет я считал их папой и мамой, да и после продолжил называть так. Бабушка преподавала в школе русский язык и литературу, дед работал механизатором в колхозе. Невысокий, жилистый, он обладал невероятной силой: в одиночку снимал и ставил на трактор «Беларусь» заднее колесо, а оно – минуточку! – центнер весит. Я ношу его отчество, унаследовал от него силу и не только ее: лицо, рост, фигуру. Дед меня очень любил, бабушка – тоже, хотя временами пыталась выглядеть строгой. Они сделали все, чтобы дать внуку лучшее образование. Бабушка занималась со мной уроками, дед возил в музыкальную школу в райцентре. Детство выдалось счастливым. На дворе стояли 90-е, в стране царили разруха и упадок, но я не этого заметил. Еды в деревне хватало, а одежда… В Беларуси есть поговорка: «Что малому сносить, то старому съесть». То есть, обоим пофиг. Дальше – обычно. Школа, неудачная попытка поступить в медицинский университет… Баллов, набранных на централизованном тестировании, оказалось недостаточно для поступления на бюджетное отделение, а учить внука на платном оказалось не по карману опекунам-пенсионерам – медуниверситет в этом смысле самый дорогой из вузов. Учился я на «девятки» и «десятки»[73], но выпускник сельской школы не ровня городскому, которому родители наняли репетиторов. Затем были армия, учеба в медицинском колледже, распределение на работу в сельский ФАП[74]. Там меня и застала весть о гибели деда с бабушкой…

Белорусские деревни разные. Есть процветающие агрогородки, где люди живут в коттеджах со всеми удобствами, ездят на иномарках и отправляют детей в лучшие вузы страны. А есть умирающие селения с полуразвалившимися СПК[75], где работники получают копейки – да и те с задержкой в несколько месяцев. Молодежь отсюда уезжает, бросая стариков, которые доживают век в полуразвалившихся домах. Беда таких деревень – спившиеся и потерявшие человеческий облик люмпены из местных. Город их отверг, работать они не любят и не стремятся, а вот пить хотят каждый день. Потому воруют, попадают в колонии, возвращаются из них и продолжают прежнюю жизнь. Часть этих дегенератов, набравшись зэковских привычек, терроризируют деревенских стариков, вымогая у них деньги на водку. В сериалах, которые так любят снимать российские режиссеры, зэки выглядят белыми и пушистыми, эдакими милыми душечками, но на деле это конченная мразь, наказанием которой одно – пуля в затылок. На беду, такая парочка завелась в нашей деревне. Два брата-акробата, поначалу зашугавшие родную мать, которую они избивали и отбирали пенсию, со временем распространили эту практику на других стариков. Почему те не заявляли в милицию? Боялись – подонки их запугивали. Об этом узнал дед: в деревне не скроешь. Хоть и пенсионер, но еще крепкий, он отловил братьев и по-мужски с ними поговорил, разукрасив рожи мерзавцев синяками. Пообещал, если не угомонятся, сломать им руки и ноги.

Бросать полюбившееся занятие парочка не хотела, их отпитые мозги не придумали ничего лучшего, как устранить внезапно возникшее препятствие. Ночью они подкрались к дому деда, подперли дверь колом, после чего облили стены бензином и подожгли. Пожарные приехали слишком поздно – дед с бабушкой задохнулись в дыму.

Подонков задержали в тот же день – признаки поджога были налицо, а кто и почему это сделал, знали все. Суд приговорил братьев к расстрелу – в Беларуси с такими не церемонятся, но меня это мало утешило. Я вдруг разом осиротел. И вот тогда появилась мать…

Не знаю, откуда она узнала о происшедшем, родителям она не звонила и не писала. Видимо, из интернета – об этом преступлении много писали. Мать нашла меня в социальных сетях, написала, а потом прикатила на похороны. После поминального стола сказала:

– Нечего тебе здесь делать, Платон! Перебирайся ко мне. Будешь жить в нормальной европейской стране, а не в этой дыре под управлением диктатора. Раньше я не могла тебе помочь – муж не позволял, но он умер, и я получила наследство. Пришлось судиться с его детьми от первого брака, – она сморщилась, – но они не смогли оспорить завещание. Наконец я смогу стать тебе матерью.

Осиротевший, я поверил ее словам. Хотел верить… Я засел за учебники французского языка, нашел и скачал в интернете аудиокурс, и к завершению отработки по распределению, уже мог худо-бедно объясниться на языке Дюма. Надо отдать должное матери: поначалу она выполняла обещание. Я перебрался в Тулузу, где, как сын гражданки Франции, получил вид на жительство. Подтянув знание языка, сдал экзамены, подтвердив диплом, и устроился работать в пожарную часть. Почему туда? Во Франции пожарные оказывают первую помощь при авариях и происшествиях. Кстати, такой профессии, как фельдшер, в этой стране не существует, вместо них – медбратья. Вот им и служил.

Платили мало. Это в Беларуси зарплата в полторы тысячи евро кажется огромной, во Франции это крохи. Треть уходит на налоги и страховки, треть платишь за жилье (весьма скромное, к слову), остается 500–600 евро. Прожить на них можно, если экономить во всем. Это я узнал, уйдя от матери. Повозившись год с сыном, она решила, что вернула родительский долг, и завела любовника – молодого араба. Почему тот сошелся с женщиной, старше его вдвое, понятно. Насмотрелся я во Франции на этих сынов пустынь. Работать не любят; найти «ханум», которая будет их содержать – обычное дело для потомка погонщиков верблюдов. Заселившись к нам, араб дал понять, что не собирается терпеть меня в квартире. В его глазах я был конкурентом на деньги матери. Случился разговор на повышенных тонах, закончившийся для жиголо телесными повреждениями, не приведшими, впрочем, к стойкому расстройству здоровья. Бил я его сильно, но аккуратно. Араб был выше на голову и здоровенный, как верблюд, потому и вел себя нагло, но против обладателя крапового берета не потянул. Падал громко. Побитый жиголо наябедничал полицейским, и меня увезли в местный участок. В камере я провел пару недель – не на гнилой соломе, конечно, но хорошего там мало. Следователь, которое вел дело, пояснил, что я могу сесть на пару лет. Мало того, что избил французского гражданина, так еще оскорблял его всяко. Следователь перечислил обидные слова, которые сообщил ему потерпевший. «Выкидыш ишака», «козое…б», «верблюд безгорбый». Произнося их, следователь улыбался – он был католиком и коренным французом, и арабов любил как я клопов.

– Этот… безгорбый называл меня христианской свиньей, – не замедлил я. – Обещал, что будет нас резать. Говорил, что уже купил нож.

– Это правда, мсье? – насторожился следователь.

– Могу подтвердить в суде, – пообещал я.

Это был период громких террористических актов. Европа стояла на ушах. Полиция и спецслужбы искали арабов, расстрелявших посетителей ресторанов в Париже и зрителей концертного зала «Батаклан». Сына пустыни взяли в оборот. Кончилось тем, что обоих выпустили. Араб отказался от обвинений, я сказал, что погорячился и неправильно понял намерения любовника матери. Так посоветовал адвокат. Но от матери пришлось съехать – она выбрала любовника, а потом меня уволили из пожарной части. Во Франции сильные профсоюзы, и кто-то там решил, что негоже иностранцу занимать место, в то время как свои не имеют работы. Можно было пободаться, затеять волынку в суде, но я плюнул и перебрался в Германию – Франция мне опротивела.

Приняли без проблем. У меня имелся вид на жительство во Франции и подтвержденный там же диплом. Немецкий я знал – учил его в школе, а затем самостоятельно. Белорусские медики нередко уезжают в Германию, где их охотно берут – подготовка хорошая. Я тоже собирался, но появилась мать… Начальство меня ценило. В Германии ведь как? Пятница, семнадцать часов. Немец даже гайку не довернет, которую перед этим крутил, – бросит и пойдет мыть руки. Рабочая неделя кончилась, впереди законные выходные. В медицине, конечно, не так, но желающих дежурить в уикенд мало. А тут русский, молодой и одинокий, которому не в напряг. Так прошло два года, но потом я затосковал. Немцы – закрытая нация, чужаков не любят. Тебе будут улыбаться, хлопать по плечу, говорить, какой ты классный специалист, но домой в гости не позовут. Можно завести интрижку с немкой и даже жениться на ней, но для ее семьи ты останешься чужим. Да и, ну их, немок! На лицо ужасные, жадные внутри. Плюнув на Европу, я вернулся в Беларусь.

Родина приняла неласково. Нет, работа нашлась – на медиков в Беларуси спрос. Мне дали комнату в общежитии, коллектив принял нормально. А вот годы работы за границей в медицинский стаж едва зачли, хотя необходимые документы я привез. Дескать, ничего не знаем, неизвестно, чем ты там занимался. Может, туалеты мыл? Смотрели с подозрением: почему вернулся из Европы, когда остальные туда бегут? Наверное, выгнали за косорукость? Меня отправили на курсы повышения квалификации. Там я удивил преподавателей умением работать на современной аппаратуре – белорусские больницы по оснащению уступают немецким, хотя в последнее время это отставание сгладилось. Зачеты сдал с блеском, после чего начальство успокоилось. Потекли будни.

Как-то раз нашу бригаду отправили на выступление реконструкторов в Салтановке. Присутствие на таких мероприятиях скорой помощи – обычное дело. Народ бегает с ружьями с примкнутыми к нам штыками, палит из них, могут и в толпу холостым зарядом из пушки засадить[76] – травмы на таких выступлениях нередки. В тот раз никого не ранили и не покалечили, зато я познакомился с Ильей и другими реконструкторами. Поболтали, обменялись номерами телефонов и адресами электронной почты, стали общаться. И вот тут я заболел. Одинокому мужчине с неудавшейся личной жизнью требуется занятие, отвлекающее от грустных дум, и оно нашлось. Я начал читать книги, смотреть фильмы о Наполеоновских войнах, стал завсегдатаем форумов. На мероприятия реконструкторов ездил уже не по долгу службы, а по своей охоте и за свой счет. Следующим этапом стало бы приобретение формы и реплики ружья. Я копил деньги на них, но планы перечеркнула авария на шоссе М-8…

Вот и все, пожалуй. Остальное не интересно.

* * *

Коляска в сопровождении кавалькады всадников в мундирах при эполетах и аксельбантах остановилась на пригорке. Здесь, в двадцати шагах от дороги имелась поляна с окружавшими ее густыми кустами. Они-то и были целью пассажиров коляски: командующего 2-й Западной армией Багратиона, начальника штаба Сен-При и генерал-квартирмейстера Вистицкого 2-го. Пока генералы, отойдя к кустам, справляли нужду, денщики разложили походный столик и сервировали его серебряными кубками и блюдами с закусками. Один из них приготовил флягу с водой и чистое полотенце.

– Перекусим, Петр Иванович? – предложил Вистицкий, когда все трое вернулись к коляске.

– Смоленск скоро, – засомневался Багратион. – Там пообедаем.

– Вдруг не предложат? – пошутил Сен-При, произнося русские слова с заметным прононсом. Французский эмигрант, он уже два десятка лет служил новой родине и неплохо знал ее язык, но в обиходе предпочитал французский – благо в окружении Багратиона его все понимали. Однако с началом вторжения Бонапарта перешел на русский.

– Думаешь? – сощурился Багратион. – Хотя от немца всего ждать можно.

Все трое рассмеялись немудреной шутке. Не для кого не было секретом натянутые отношения между командующими 1-й и 2-й армиями. В письмах к императору Багратион критиковал Барклая де Толли за тактику отступления и настаивал на генеральном сражении. Указывал на свое старшинство в чине по сравнению с Барклаем[77] и просил поставить его во главе двух армий. Не срослось…

Генералы ополоснули руки под водой, слитой им из фляги, вытерли их полотенцем и перешли к столу. Там выпили вина из наполненных адъютантом кубков и занялись закусками. Накалывали серебряными вилками ломтики ветчины и отправляли их в рты, заедая кусочками хлеба. Хрустели свежими огурцами и перьями зеленого лука, макая те в серебряную солонку. Ели быстро, по-походному, как привыкли в многочисленных кампаниях. Багратион стоял спиной к дороге, Вистицкий – боком, и лишь Сен-При – лицом. Он и увидел первым странную процессию.

– Гляньте, Петр Иванович! – воскликнул, указав вилкой.

Багратион обернулся и несколько секунд удивленно смотрел на движущуюся по направлению к пригорку странную колонну. Во главе ее ехали всадники в зеленых мундирах с ружьями за спинами под предводительством офицера. Следом две пары лошадей тащили пушки без зарядных ящиков, за ними катил дормез, запряженный четверкой лошадей, а далее тянулись повозки – крытые и без тентов.

– Похоже, егеря, – сказал Сен-При. – Мундиры русские. Но откуда они здесь? Из армии Барклая?

– Не конные, – заметил Багратион. – В седлах сидят, как собака на заборе.

Все трое заулыбались. Немудреная шутка, пущенная еще Петром I, до сих пор была популярна в армии. «Офицерам полков пехотных верхом на лошадях в расположение конных частей являться запрет кладу, ибо они своей гнусной посадкой, как собака на заборе сидя, возбуждают смех в нижних чинах кавалерии, служащий к ущербу офицерской чести», – требовал в своем указе первый русский император. От того Багратион предпочитал передвигаться в коляске – и комфортнее, и ущерба чести нет.

– Сейчас узнаем, кто таковы, – добавил он, заметив, что егеря стали спешиваться. Видимо, их командир разглядел генералов и решил привести подчиненных к должному их состоянию. Егеря, оставив лошадей на обочине, споро построились в колонну по четыре и зашагали к пригорку. Оставшийся в седле офицер что-то прокричал, махнув рукой, и солдаты запели.

– Путь далек у нас с тобою, веселей солдат гляди. Вьется, вьется знамя полковое, командиры – впереди, солдаты – в путь, в путь, в путь… – донеслось до генералов. – А за тебя святая, Отчизна дорогая, Багратион нас в бой ведет, солдаты – в поход…

– Хм! – сказал Вистицкий. – Похоже наши. Про вас поют, Петр Иванович.

– Хорошая песня, – поддержал Сен-При. – Правильная.

Багратион промолчал. Ему самому понравилось, но говорить это подчиненным он не стал. Тем временем колонная взошла на пригорок.

– Каждый егерь – воин бравый. Смотрит соколом в строю. Породни… роднились мы со славой, славу добыли в бою, – пропели солдаты и смолкли, подчинившись жесту командовавшими ими офицера.

– Рота стой! – крикнул тот. – На-пра-во! Смирно! Ружья – караул!

Егеря выполнили команду слаженно. Перед генералами встал строй солдат в видавших виды, но чистых мундирах. На блестящих штыках ружей играло солнце. По всему было видно, что перед генералами стоят не новобранцы, а опытные бойцы. На начальство смотрят лихо и без боязни. Багратион довольно крякнул. Тем временем офицер слез с лошади и, заметно хромая, направился к генералам. Остановившись в паре шагов вскинул ладонь к киверу.

– Ваше сиятельство! Командир третьей роты первого батальона 6-го егерского полка штабс-капитан Спешнев. В сражении под Салтановкой был загнан в лес артиллерийским огнем противника. Потерял от него большую часть нижних чинов роты и всех офицеров. Сам был ранен в ногу. По этой причине отстал от своих. В настоящее время с остатками роты следую на соединение с частями вверенной вам армии.

– Вольно! – приказал Багратион. Спешнев повторил его команду. Егеря опустили ружья к ноге, но продолжили есть глазами начальство.

Услышанное от Спешнева командующего армией огорчило, но одновременно и порадовало. С одной стороны потери Раевского под Салтановкой оказались велики, но с другой это позволило 2-й армии оторваться от противника и беспрепятственно выйти к Смоленску. Эти вот тоже выбрались, да еще верхом.

– Откуда у вас лошади, штабс-капитан? – спросил Багратион.

– По пути к Смоленску был атакован ротой польских шеволежеров из гвардии Наполеона. Разгромив оную и уничтожив неприятелей всех до единого, взяли богатые трофеи, в том числе лошадей. Приказал солдатам сесть в седла – так идти скорее.

– Роту кавалеристов? – удивился Багратион. – А вас сколько было?

– Сорок пять строевых против шестидесяти пяти поляков. Потерял троих убитых и пятерых ранеными. Последних взял с собой, в повозках везем, – Спешнев указал рукой. – Тяжелых нет, все поправляются.

– А ты не заливаешь, штабс-капитан? – не утерпел Вистицкий. – Чтобы неполная рота егерей разгромила в поле полуэскадрон шеволежеров, да еще с такими крохотными потерями? Ни за что не поверю!

– Что скажешь, Спешнев? – сощурился Багратион.

– Прошу, ваше сиятельство, и вас, ваши высокопревосходительства, пройти со мной, – штабс-капитан указал в сторону вставшей под пригорком колонны. – Кое-что покажу.

Генералы переглянулись и, не сговариваясь, кивнули. Всех троих разбирало любопытство. Следуя за штабс-капитаном, который хромал впереди, они спустились с пригорка. Там Спешнев, подведя их к одной из повозок, сорвал с нее прикрывшее груз рядно.

– Ого! – воскликнул Сен-При, узрев груду сабель в ножнах.

– Оружие поляков, – пояснил штабс-капитан. Взяв одну из сабель, он протянул ее Багратиону. – Взгляните, ваше сиятельство! Дорогая вещь, такие на дороге не валяются. Принадлежала капитану шеволежеров.

Багратион взял саблю и вытащил клинок из ножен. Как любой кавказец он любил холодное оружие и отлично разбирался в нем. Этот клинок ковал мастер, украшал тоже.

– Славная сабля! – заметил, задвинув клинок обратно в ножны.

– Примите от нас в дар, – поклонился штабс-капитан.

– Не откажусь, – улыбнулся Багратион. – Вот побьем французов, прикажу повесить на ковре рядом с другими трофеями. А им дашь? – сощурился, указав на спутников.

– С удовольствием! – ответил Спешнев. – Пусть сами выберут – какая глянется. Можно и по две – у меня много. А мало будет – у французов отберем.

Багратион захохотал, генералы его поддержали. Смеясь они подошли к следующей повозке, где Спешнев продемонстрировал им груду трофейных пистолетов.

– Лошадей вы видели, – закончил показ штабс-капитан.

– А это? – спросил Багратион, указав на пушки. – Тоже трофей?

– Никак нет, ваше сиятельство! – ответил офицер. – Взяты в имении, где отбивались от неприятеля. Решил не оставлять французам. Пригодятся.

– Четырехфунтовки, – определил Сен-При, подойдя к ближайшему орудию. – У нас нет таких калибров. Ядер не сыскать.

– Картечью будем палить, – заверил возникший неизвестно откуда пожилой мужчина в штатском сюртуке. Хромая, он подошел к Багратиону и вытянулся во фрунт. – Отставной фейерверкер Кухарев, ваше сиятельство! Прошу дозволения вернуться в армию. Желаю бить супостата.

– Хм! – удивился командующий.

– Ходатайствую за Кухарева, – поспешил Спешнев. – Благодаря ему и его орудиям побили поляков.

– Как дело было? – заинтересовался Багратион.

– Мы встали на отдых в имении Залесье. Вечером пришел местный из отставных унтер-офицеров и донес, что видел неподалеку роту польских шеволежеров. Те собирались с рассветом напасть на имение. Мы подготовили засаду. На втором этаже дома поставили десять егерей, остальных спрятали в сараях. Подошедшего неприятеля обстреляли, заставив спешиться и отвести коней. Поляки решили, что нас мало, и они легко справятся. Открыли ворота и ворвались во двор. Вот тут их и встретил Кухарев со своими пушечками, – штабс-капитан указал на орудия. – Затем вышли егеря, дали залп и довершили дело штыками. Это в седле всадник – гроза пехотинцу, на земле против него слаб.

– Убедил, – кивнул Багратион, отдавая саблю подскочившему адъютанту. – Напишу государю о твоем подвиге. Попрошу для тебя орден и новый чин. Достоин. Вывести к своим исправную роту, да еще разгромив по пути превосходящего силами противника… Молодец!

– Благодарю, ваше сиятельство! – вытянулся штабс-капитан. – Но я был не один.

– Солдат тоже наградим, – кивнул Багратион. – Выделю тебе пять крестов[78] – сам решишь, кому вручить. Хотя, нет, шесть. Ему – тоже, – он указал на Кухарева.

– Мне помогал еще человек. Вот он, – штабс-капитан указал на стоявшего в стороне и прислушивавшегося к их разговору молодого мужчину в охотничьем костюме оливкого цвета. – Это он придумал, как побить поляков.

– Подойди! – велел Багратион незнакомцу и спросил, когда тот приблизился: – Кто таков?

– Могилевский мещанин Руцкий Платон Сергеевич, – ответил мужчина, снимая шляпу и кланяясь. Багратион рассмотрел на его голове багровый шрам, видимый даже среди отросших волос. – Лекарь.

– С каких пор лекари воюют? – хмыкнул Сен-При.

– Платон Сергеевич не обычный лекарь, – вступился штабс-капитан. – Он сын князя Друцкого, незаконный. Родился и рос за границей, получил отменное образование. После смерти родителей был силком забран в армию Бонапарта. Воевал в Испании, где стал свидетелем сражений французов с англичанами. За лекарский талант был приближен маршалом Виктором, обретался при нем, но тяготился службой неприятелю. Выбрав случай, дезертировал и пробрался в Россию. Мы нашли его на дороге от Салтановки – без памяти, совершенно голого с сабельной раной на голове. Как поведал нам Платон Сергеевич позже, он уходил из Могилева, но на пути был настигнут вюртембергскими гусарами, которые ранили и ограбили его. В походе он лечил раненых и меня, без его помощи я бы умер. Платон Сергеевич не только замечательный лекарь, но и отменный воин. На глазах роты в одиночку убил трех гусаров, которые выскочили на наш бивуак. Двоих застрелил, одного заколол штыком, перед этим убив под ним лошадь прикладом. Сам бы не поверил, если б рассказали, – торопливо добавил штабс-капитан, заметив выражение лиц генералов. – Но это случилось на глазах егерей. Платон Сергеевич отменно знает тактику и стратегию французов и англичан, сообщил много полезного.

– Например? – заинтересовался Багратион.

– Бонапарт не пойдет на Смоленск через Рудню, – сказал Руцкий. – Вернее, пойдет, но не сразу.

– Откуда ведаешь? – насторожился командующий.

– Он ищет генерального сражения. Это обычная его тактика – разбить армию врага в одной-двух битвах после чего диктовать условия мира. Но русская армия сейчас отступает, избегая сражения. Может и из Смоленска уйти.

Багратион и его генералы нахмурились. Им не нравилось такое предположение.

– Бонапарт попытается ее остановить, – продолжил Руцкий, словно не заметив. – С этой целью совершит фланговый обход. Это опять-таки его обычная тактика. Думаю, что отправит часть армии на юг – и далее по оршанской дороге к Красному.

– Ты, часом, не шпион? – не удержался Сен-При. – Полагаю, послан французами, чтобы обмануть нас. Мы уведем армию к Красному, а Бонапарт ударит от Рудни?

– Можете проверить, – пожал плечами лекарь. – Достаточно выслать вдоль дорог казаков, наказав им разведать неприятеля. Только пусть отъедут на два-три дня пути, оставляя на дороге подменные заставы. Так получится сообщить скорее. Не то пока прискачут на уставших лошадях…

– А ты, вижу, разбираешься! – хмыкнул Багратион. – Но на вопрос не ответил. Точно не шпион?

– Никак нет, ваше сиятельство!

– Честью своей ручаюсь за Платона Сергеевича! – поспешил Спешнев.

– И я – тоже! – раздалось за спинами генералов.

Багратион обернулся. В двух шагах от него стояла немолодая женщина в дорожном платье и шелковом капоре. За ее спиной маячила девушка, одетая также, но более ярко.

– Здравствуй, Петр Иванович! – улыбнулась женщина. – Не узнал?

– Наталья Гавриловна! – воскликнул командующий. – Сколько лет, сколько зим!

– Пять, – сказала графиня. – Юрий Никитич еще жив был. Ты навещал нас в Петербурге.

– Сочувствую вашему горю, – кивнул Багратион. – Славный был генерал! Службу справлял отменно. А это кто с вами? Неужель, Аграфена Юрьевна? Хороша! Невеста, поди? Я ее еще такой помню, – он показал ладонью на уровне груди. – Какими судьбами здесь, среди солдат?

– Бегу от неприятеля, – пожала плечами графиня. – А вот он, – она указала на Спешнева, – меня сопровождает. Это в моем имении он дал бой полякам, а Платон Сергеевич ему помог. Не сомневайся в нем, Петр Иванович! Достойный человек. Большую пользу может принести России. Вот что я тебе скажу. Садись-ка ко мне в дормез! По пути все тебе обскажу, года прошлые вспомним. Груша обрадуется, видишь, как на тебя смотрит? С самим Багратионом в одной карете поедет, лучшим полководцем и главной надеждой России.

– Скажете, Наталья Гавриловна! – возразил командующий, но по его лицу было видно, что похвалу он принял с удовольствием. – А ведь, пожалуй, соглашусь. Давно не бывал в женском обществе. Но перед Смоленском пересяду к себе. Не то подумают, что прячусь от Бонапарта в карете с дамами.

Багратион засмеялся. Генералы заулыбались.

– Следуйте за нами, штабс-капитан! – велел командующий Спешневу. – Мы еще поговорим. В Смоленске…