Глава 29. Откровение тайн
Следующее утро началось с витающего в воздухе аромата ландышей и с оглушающей трели свистков.
— Мам! Мам! А мы в лес ходили! — скакали вокруг кровати мальчишки.
— И там такое красивое озеро!
— Смотри, что нам дядь Слава подарил! — просиял Никитка.
— Свистки! — похвалился Зоря, демонстрируя свисающий с его шеи шнурок с короткой трубочкой защитного цвета. — Если мы заблудимся, то будем в него сигналири… сигна-ли-зи-ровать! — с трудом выговорил он, а я, свешивая ноги, села на кровати и потянулась.
— А ещё, — заявил Никитка, заваливаясь навзничь на постель, — в нём есть компас, мам! Смотри! — сунул мне под нос свисток.
— Обалдеть можно! — подивилась я и, снова зевнув, пригладила рукой взъерошенные ото сна волосы.
— Доброе утро, соня. — Я вздрогнула, только сейчас замечая, стоявшего в дверном проёме босоногого полковника. Привалившись плечом к косяку и держа руки в карманах старых рваных джинсов, он насмешливо мне улыбался.
Такой притягательный, красивый…
— Мам, это тебе, — смущаясь, протянул мне Зоря полулитровую баночку, наполненную водой и весенними ландышами, стиснутыми широкими крупными листьями. Приняв цветы, я опустила нос в белые колокольчики, упиваясь их дивным благоуханием.
Запомнил…
Губы сами собой растянулись в счастливой улыбке.
— Спасибо, мои сладкие, — обняла детей, встречаясь глазами со Славой. И сразу почувствовала предательский жар на щеках — так он на меня смотрел. Глубоким и каким-то поглощающим взглядом. Отчего меня молниеносно накрыли воспоминания о прошлом дне…
О мучительных ласках и беспощадных поцелуях, которые, казалось, были способны оставить на коже ожоги.
О мужской грубости. Желанной. Необходимой.
О чувствах, что бились в груди через край. И нестерпимой потребности разделить их на двоих, желая полностью принадлежать этому мужчине.
Только ему.
Возбуждение вновь напомнило о себе, и внизу живота сладко заныло. Я невольно напрягла внутренние мышцы.
— Кар-р-ра… — шагнул ко мне полковник, едва дети скрылись из вида. Я поднялась навстречу, отчётливо ощущая слабость в ногах. Приблизившись вплотную, Слава наклонился и легонько коснулся губами моих губ: — Я опять тебя хочу, — толкнул обратно на кровать.
Нависнув сверху, мужчина принялся целовать мою шею. А когда он, дыша в самое ухо, издал звук, больше похожий на рык раненого зверя, мне стало безумно щекотно.
— Товарищ полковник! — захохотала я, вырываясь из его хватки. Слава придавил меня своим телом к матрацу ещё сильнее, забираясь рукой в шортики. — Пощадите! — начала извиваться.
— Мам! — донёсся до нас топот ножек по лестнице.
Полковник стремительно поднялся, и я даже не успела пикнуть, как тотчас оказалась на ногах рядом с ним.
Не перестаю поражаться его отменной реакции!
Дальше время полетело со скоростью истребителя. Не успели мы оглянуться, как пришла пора собираться в город — домой. Перед отъездом, как водится, нам собрали несколько сумок с различными соленьями, компотами и вареньями. Слава полез в погреб за картошкой, а мы с Анной Борисовной расположились за столиком в саду и с улыбкой наблюдали за мальчишками в теплице: низко пригнувшись, они скрупулёзно выбирали редиску покрупнее, как и наказала им бабушка.
— А ведь у Славушки уже могут быть внуки примерно такого же вот возраста… — задумчиво проговорила женщина, не отрывая взгляда от Зори с Никиткой.
Могут… быть?!
Я ошарашено уставилась на неё, перестав тереть кожу на шее в попытке спрятать под ладонью оставленные полковником засосы.
— Но Настя же сделала аборт и… — ляпнула я и поспешно прикусила язык, дабы не сболтнуть лишнего.
Потянув уголки губ, Анна Борисовна коротко кивнула. Её улыбка сейчас показалась мне совершенно безжизненной.
— Как же я его любила, дочка… — она отвела от мальчишек глаза, устремив их в сторону железной крыши дома Семёныча. — Как любила… — прикрыла веки и вместе с тем сжала скрюченные пальцы рук, покоящиеся на столешнице.
— Кого? — прошептала я, немного подавшись вперёд.
— Отца Славушки. Лёшеньку своего, — вернула мне взгляд и тут же опустила его в стол. — Он гулял от меня. Я знала. Но поделать ничего не могла. Ни с ним, ни с собой. Бывало, пропадёт на несколько дней, а я его искать… Сколько раз вытаскивала из-под баб этих. Он плакался, прощение просил. Какое-то время, как шёлковый. А после опять за своё. — Она сделала небольшую паузу и продолжила: — Лёшка он ведь был для меня всем. Моей жизнью и болью…
— Мой папа он тоже… Он ушёл от нас в другую семью, — поделилась я, теребя на груди подаренную полковником подвеску в виде цветка каллы. — Не знаю, гулял ли он до этого, но… — горло привычно хватанула обида, и я замолчала. Анна Борисовна понятливо качнула головой, лицо её словно застыло, борозды морщин на лбу стали ещё глубже.
— Думаю, так бы мы и жили с Лёшенькой до старости, но тут в посёлке нашли изувеченную Соньку Ермакову. Под мостом она лежала. У реки. Со снятым скальпом.
— Господи, — выдохнула, прижимая ладонь к губам.
— В тот же день его и арестовали. Он с ней тоже крутил. Но его вину не доказали и отпустили в скорости. Оказалось, что это не первое такое душегубство было. Годом раньше ещё двух женщин в соседних сёлах изнасиловали и так же… — она сглотнула, старческие руки в пигментных пятнах задрожали, — сняли с них скальпы.
По коже пробежал мороз от очередной картины, живо нарисованной в голове моим воображением.
— Его нашли? Этого убийцу, — спросила я.
— Да, дочка. Но позже. На следующий день, как Лёшу отпустили, — вернулась к рассказу Анна Борисовна, — к нам пришли Сонькины родители. И как давай кричать дуром, обвинять Лёшку. Мол, он это, и всё тут!
— Но ведь…
— Поди объясни это скорбящей матери и отцу.
— Это да, — вздохнула я, соглашаясь с мамой полковника.
— Но они на этом не успокоились. Лёшенька тогда на тракторе работал. Так они его подстерегли после работы и кинулись с вилами… А он… — в её глазах застыли слёзы. — Что ему было делать-то?.. — попыталась она его оправдать. — Наехал он на них. Да вышло так, что насмерть.
— Кошмар какой! — ужаснулась я, смотря в потускневшие глаза пожилой женщины.
— На суде объявились люди, которые дали показания, что, мол, видели, как он проехал по ним несколько раз.
— Слава говорил, что его расстреляли, — осторожно сказала я.
— Да, ему вынесли самый суровый приговор. Но не сразу… — она задумалась, по-видимому, тщательно подбирая слова, из чего я сделала вывод, что эту историю Анна Борисовна давным-давно никому не рассказывала. — Пока Лёша был под следствием…
— Бабушка! — закричал Зоря, и мы, схватившись от испуга за сердце, подпрыгнули на скамейках. — А лучок рвать?!
— Рви, Назарчик! Рви, мой хороший! И укропчик с петрушкой! — откликнулась она и продолжила: — В тот год, по весне у нас затопило погреб. В подвале стояла вода… Лёши нет, что делать? Позвала двух мужичков из посёлка. Только они туда спустились, смотрю, прошли мимо окон. Ко мне не зашли. Странно… А потом, гляжу, а они ещё двух мужиков позвали, и опять на погреб полезли. Я за ними. Думаю, что там такое, что им помощь потребовалась…
Я снова приложила к губам ладонь, уже предчувствуя неладное.
— Что там было? — опалила кожу дыханием.
— А там, дочка, — Анна Борисовна опять опустила взгляд в стол, — в воде плавали длинные женские волосы… Очень много волос.
Меня передёрнуло от отвращения, стоило только представить всплывшие на поверхности воды скальпы тех женщин.
Шок. Неверие. Это лишь малая часть тех чувств, которые я в тот момент испытала.
— Так вот за что его расстреляли… — просипела я в ладонь. — Вы, наверное, из-за этого и уехали оттуда?
— Да, дочка. Не дали нам там житья. После расстрела — недели через две — сожгли ночью наш маленький магазинчик. Начали на каждом углу гнобить Славушку. И я не стала терпеть. Зачем? Тем более звали нас сюда. У меня ведь здесь сестра двоюродная с мужем, — она умолкла, вновь прикипев взглядом к мальчишкам. — А вот теперь представь, что в то же самое время я вдруг узнаю, что Настя Чудна́я от Славушки понесла.
От последнего слова женщины я невольно скривилась. А уже в следующий миг меня озарила страшная догадка.
— Это вы заставили её сделать аборт…
— Не заставила, а растолковала, что нет у них со Славушкой будущего. Мы с ним уже на вещах сидели. Ждали, когда он школу окончит. С собой взять её? Куда? В чужой город? В дом моей сестры ещё одной нахлебницей?
Как я ни старалась, слёзы всё равно потекли по щекам.
— Я не знаю… — зашептала я.
— Вот то-то и оно. Со стороны-то смотреть всегда проще, дочка. Но ты только подумай, я безработная, Славушка — сам ещё ребёнок. Не выученный, не служивый. У него вся жизнь впереди. Да и у Насти тоже.
— И как же сложилась её жизнь? — хлюпнула носом. — Выходит, она вас не послушала и родила.
— Не послушала. Подружка моя сельская рассказала в последний мой приезд, что с животом она ходит.
— Анна Борисовна, а Слава… он знает об этом? Ну… что где-то существует его ребёнок? — не могла не спросить я.
— Нет. — Затем пристально на меня посмотрела и твёрдо добавила: — И не узнает!
— Но почему?! — взвинтилась я.
— Есть тайны, которые лучше никогда не открывать. Не простит Славушка меня… Никогда не простит за это. Дюже любил он эту девку бедовую. Вот буду умирать и перед смертью покаюсь.
И тихо заплакала.
— Анна Борисовна, расскажите ему, — я пересела к ней рядом, обняла за плечи. — Даже, если не ради сына, то ради внуков. Ведь они — родные друг другу. Хоть и только по отцу. А давайте сделаем это вместе? Я вас поддержу. Слава поймёт — я уверена! — загорелась этой идеей.
— Боюсь, дочка, что он слишком упрям и горяч. Уж я-то знаю… А ведь я всю жизнь прожила: всё — ему, всё — для него одного. — Женщина подняла на меня воспалённые глаза и с мольбой обратилась: — Ты не отталкивай моего мальчика. Я вижу, любит он тебя. — Я не смогла сдержать слабой улыбки.
Нет, всё же материнскую любовь не понять… Она такая разная.
Жалостливая, и вдруг чрезмерно строгая.
Всепоглощающая, жертвенная, но вместе с тем избыточная… и эгоистичная.
Горячая. Душная. А порой холодная, как лёд.
Именно такой казалось мама, когда взывала к моей совести:
— Что люди скажут? Я тебя вот этими руками вырастила! Всю жизнь на тебя положила! И куда ты пойдёшь работать без опыта? Поломойкой или бухгалтером за копейки? Посмотри на себя, тебе уже тридцать! С двумя детьми! Да кому ты будешь нужна?
А мне хотелось упасть ей в ноги. Обнять мамины колени. Прижаться. И плакать, крича о помощи. Умоляя спасти от этого человека. От его издевательств. Унижений. От боли… что было уже невыносимо терпеть.
Прими…
Спрячь…
Не отдавай…
Она не хотела выносить сор из избы. Стыдно. Грязно. Как же это? Мужчина в семье. Отец детей. И насильник.
Нам было больше некуда идти. Единственное прибежище — последняя надежда, что в одно мгновение рассыпалась невидимым прахом.
Так я осталась одна. Одна на всём белом свете со своими котятами.
Осиротела…
И до сих пор не смогла простить маму. Что не защитила тогда. Не постояла за меня. Бросила. Отвергла. Предала.
В тот день я, беззащитная, уязвимая, дрожащая от чувства вины и страха будущего, вернулась к мужу…
А ведь я…
Я бы от него… по тонкому льду… босиком… без оглядки.