Глава 28. Скелеты из шкафа.

Варя

Стараясь держать лицо, под леденящим кровь взглядом Швецова, даю показания следователю и представителю избирательной комиссии. Последний трясётся ещё больше, чем я. В какой-то момент мне становится до циничности смешно. Интересно, им деньги карманы не оттягивают? Опасно в банках то держать. А ещё… Если бы я сейчас подтвердила, что нахожусь здесь недобровольно, что меня с дочерью мучают? Чью бы сторону они заняли? Ответ прост. Того, кто больше бы заплатил, но точно не мою.

Меня тошнит от собственной слащавой улыбки, от Сашиной показательной невозмутимости, словно затишья перед концом света, от правильных ответов и яркого света прожектора.

«Никакого похищения, люблю Александра. Да, давно. В городе встретились случайно на утреннике. Дочь его тоже любит. Жениться собираемся. Почему расстались пять лет назад? А что? Люди не ошибаются?» — я делаю это ради дочери. Ради всего хорошего, что было между мной и Швецовым. Вопреки его подозрениям, я бы никогда его намерено не предала. Уже сломала голову, как так вышло. Откуда всем этим людям известны подробности нашей встречи и сложных отношений. Миша? Так быстро? Нет, всего он не знал. Мог ли узнать у тётки? Вероятно… Сложил два и два. Но если я открою виновника, страшно представить, что Швецов с ним сделает. Пусть лучше со мной.

Понимаю, что все разговоры, слава Богу, неофициальны и ничем, кроме денежных потерь, Александру не угрожают. Ибо в противном случае мы бы не снимали с журналистами опровержение в виде уютного, семейного чаепития. Сколько же им стоит подобное полоскание грязного белья друг друга? А если на секундочку представить, что все деньги предвыборной кампании потрачены, как положено, на благо избирателей, а не на измерение длинны «достоинства» оппонента, ох, это ж люди столько плюшек не унесут. Диабет от «сладости» начнётся.

— Вы застали нас примо за ужином, — невозмутимо отвечает на вопросы журналистов Швецов. — У меня не было никаких сомнений по поводу отцовства. Видите? — Он демонстрирует родимое пятно. — У всей моей семьи такое же. И у дочери.

Марья, конечно, показать свою руку не желает. Напуганная огромным количеством посторонних людей, она жмётся ко мне котёнком и не слазит с коленей.

— Мамочка, — шепчет едва слышно. — А меня не заберут?

— Нет, ну что ты, малыш, — успокаиваю я ее.

Саша обнимает нас рукой, продолжая общаться с журналистами. Но это только для кадра. А за ним… мне жутко от осознания, что кого-то мы останемся со Швецовым один на один, и придётся объясняться. Я не знаю, что говорить! Как оправдываться!? Чувствую каждой клеточкой тела ненависть Саши. Он меня уже во всем обвинил, проклял и растоптал.

— Что же любит есть на ужин самый молодой кандидат в депутаты? — интересуется девица, направляя на меня микрофон.

— Зависит от того, на сколько голоден, — пытаюсь я отшутиться, чтобы не выглядеть совсем уж бледно. — Но однозначно предпочитает ресторанам, домашнюю кухню.

— Как вы можете прокомментировать то, что посещали с ребёнком ёлку, спонсором которой является конкурент вашего будущего мужа?

Чувствую, как пальцы Швецова красноречиво сжимаются на моей шее под волосами.

— Мы — обычные люди, — пожимаю плечами. — Билеты разбрасывали по почтовым ящикам. Соседка отдала нам с Марьей свой. Мы решили пойти…

Осекаюсь, обнаруживая в своей памяти ещё одного человека, который мог стать источником информации для Аверина. Господи, ну я же тогда не думала… Ну какая же я идиотка!

Закусив губу, пытаюсь поймать взгляд Саши. Он позволяет. Но в нем нету ни намёка на то, что мне позволят говорить. Я знаю этот взгляд…

Снова ощущая себя на подводной лодке, которая, казалось, начала всплывать, а теперь снова тонет, прячу лицо в макушке дочери.

К счастью, журналисты от нас отстают. Швецов уходит вместе со следователем и представителем комисси в кабинет.

Постепенно кухня и гостиная пустеют. С нами остаётся только пара охранников, которые досматривают дом на предмет прослушивающих и прочих неприятных устройств.

Я уговариваю дочь выпить молока с печеньем в спальне. Даже не купаю ее, потому что это нормальных детей вода успокаивает, а Марью наоборот — возбуждает. Все эти ее эксперименты, пузырики, ковшички…

— Давай спи, мышонок, — шепчу я ей, гладя по волосам.

Руки до сих пор потеют и дрожат, прилипая к прядям.

— А пап… Дядя Саша, — жмётся Марья ко мне. — Придёт?

— Ему нужно с дядями по работе поговорить, — стараюсь я объяснить сегодняшнюю истерию и переключить внимание. — А нас с тобой теперь по телевизору покажут. И бабушка Ира увидит, и воспитатели…

— А мы будем смотреть? — оживлённо подскакивает дочь. — Я там красивая, как единорожка, с папой, — с гордостью.

— Будем, будем, — со вздохом успокаиваю ее. — Давай, уже, спи.

Вот она суть детской психики. Все беды и страхи забыты, будто и не рыдала. С «папой»…

Но засыпает плохо. Крутится, вертится, ковыряется у меня в волосах, пока, наконец, через сорок минут не отключается под пятую по счету сказку.

Обессиленная, будто разгрузила вагон угля, я лежу рядом с дочерью. Сейчас нужно встать и пойти к Саше. Страшно. Но ждать своего приговора до завтра ещё страшнее.

Выскальзываю из спальни и спускаюсь на первый этаж. Сердце от волнения колотится в горле. Может быть, Швецов уехал? Пусть, ну, пожалуйста, я хотя бы смогу тогда уснуть… но нет. Его вещи висят в прихожей.

Я прохожу через затоптанную грязными ботинками гостиную на носочках и останавливаюсь возле кабинета Александра.

Робко стучусь.

— Входи, — слышу из-за двери.

Он один…

Жму ручку и переступаю порог.

—

Швецов сидит за рабочим столом, напротив него стоит ополовиненная бутылка вискаря.

Я мну в руках подол сарафана. В горле стоит ком размером с пушечное ядро, мешая говорить.

— Саша… — выдавливаю из себя, — я не знаю, как так вышло. Я не хотела, не желала ничего плохого…

— Нет, — усмехается он и опрокидывает в себя остатки алкоголя из стакана, — ты хотела. Ты желала. Ты прекрасно знаешь, сколько стоит информация. Знаешь, что она может стоить не только этой чертовой предвыборной гонки, но и жизни! — Он дергает горловину рубашки, срывая несколько пуговиц. — Решила, что если я вылечу, вы станете мне не нужны? Нет, моя дорогая, такого не будет. Но ты охерительно талантливо дважды просрала возможность дать дочери семью. Учти, теперь все, что ударит по мне, ударит и по Марье. Поблагодари Бога, что она ещё маленькая и ничерта не понимает. В частности, что живет с насильником, деспотом и мошенником. Кажется, так меня называли в эфире? О, а мы можем посмотреть, — зло иронизируя он хватает со стола пульт и наводит на экран телевизора.

— Не надо, — качаю головой. — Пожалуйста, я не хочу!

— Ещё один статус, правда, забыли. Бывший зэк. А ты знаешь, почему он не прозвучал? — прищуриваются Швецов.

— Почему? — Спрашиваю эхом.

— Потому что после того, как сдохла та гнида, что заказала отца, один не в меру заботливый финансовый директор компании «Армада» решил, что сыну его партнёра, безвременно подкинувшего этот земной мир, нужно временно исчезнуть с радаров. И лучше всего не сопротивляться обвинениям в убийстве по личным мотивам, а присесть на пол года в изолятор. Конечно, ради его же безопасности.

— Ты его сам убил? — перехватываю горло рукой и чувствую, что пол начинает качаться под ногами.

— Сам… — усмехается Швецов. — Надо было и Аверина валить, но я верил ему, как отцу. Пока он не продал компанию по частям за бесценок. По той же схеме, как они разоряли другие предприятия. Понимаешь?

— Нет, — выдавливаю из себя со свистом.

Потому что не хочу понимать.

— Мне плевать на бабки отца, Варвара. Своих достаточно. И в их дела я никогда не вмешивался. Но крыс я не прощаю, — заканчивает тяжело и многозначительно. — Аверин потеряет все и сядет, чего бы мне это не стоило. А ты… — он поднимается из-за стола и берет в руки стопку бумаг.

— Я тебя не предавала, — выдаю пискляво и сжимаюсь от страха. Таким темным Сашу я никогда не видела. — Это все просто случайность…

— Кому ты говорила о нас? — спрашивает Швецов, подходя ко мне вплотную и нависая. — Жаловалась?

Я несколько раз открываю и закрываю рот.

— Только не трогай их… — накрывает меня истерикой. — Ты ведь появляешься в моей жизни, как чума, каждый раз выжигая ее и оставляя только себя…

— Кто, Варвара?! — повышая голос, рявкает Швецов.

— Соседка, сын тети и тетя… — выдаю шёпотом и в полном ужасе. — Но они хотели мне добра, Саша… И про ёлку я рассказать хотела, но испугалась, — всхлипываю и оседаю на его колени возле его ног, — что ты подумаешь, будто я специально…

— Да уж, мир не без добрых людей, — зло оскаливается Швецов, — кстати, познакомься. — Он наотмашь припечатывает мне по лицу стопкой бумаг. Листы разлетаются веером оседая вокруг меня на пол. Это не больно. Это унизительно. Это точка. — Познакомься со всеми, кто хотел тебе «только хорошего».

Он, так больше и не прикоснувшись ко мне, выходит из кабинета. Я не могу поднять головы, поэтому вижу только силуэты его ботинок. Они размываются слезами.

Беру в руки лист бумаги. Прочитать получается не сразу, но когда все-таки смысл до меня доходит, я холодею от ужаса, начиная кидаться от одной бумажки к другой. Это все — показания. Против меня с документами. Вот выписка графика работы, идеального по сменам. Где я была в остальные дни- не понятно. Зато есть куча штрафов за опоздания и комментарий от начальницы, что работник Трофимова Варвара «так себе». Да ещё и уволена за недостачу и прогулы. А вот запись из деткой поликлиники, что ребёнок до двух лет имел недовес и часто болел. Условия жилья — неудовлетворительные. Показания от соседей, что я постоянно кричу, с дочерью не гуляю, и что она у меня постоянно плачет. Но ведь это потому, что дома мы бываем только тогда, когда Марья болеет. А лекарства она пить не хочет, с ингаляциями вообще беда… Зачем? Люди, сколько вам за это заплатили?

Мну бумажки руками и вытираю ими слёзы. Я уверена, у Швецова ещё есть миллион этих копий. Сволочь. Неужели я могла подумать, что он не выполнит свою угрозу? Подумать, что меня будут завоёвывать любовью и заботой, бояться потерять? Нет, это я просто, как последняя дура, снова сдалась Александру. Даже не пришлось давить, ломать, покупать…

Так кто из нас хуже? Та, что сидит на полу и рыдает или тот, кто кроме власти, похоти и мести не понимает больше никаких категорий смыслов? Тогда зачем ему дочь? Зачем он с ней? Для неё? Зачем он сегодня меня…?

Мамочка, я не понимаю. Ничего не понимаю…

Я сворачиваюсь калачиком прямо на полу и долго плачу, пока меня на какое-то время не отключает.

Из сна меня подбрасывает, как пружинкой. Маша! Она же в спальне одна! Может испугаться!

Забывая обо всём, бегу на верх, залетаю в спальню и едва не падаю, споткнувшись о невидимую ступеньку. В небольшом кресле возле кровати, скрючившись чуть ли не вдвое, спит Швецов. Дочь держит его за руку и уютно спит щекой на открытой ладони.