Глава 16

В камере стояла абсолютная тишина. Когда за нами захлопнулась железная дверь, стал слышен не то что каждый наш вдох — ток крови в ушах. Сильно пахло хлоркой и ещё какой-то химией, крашеные стены точно недавно отмывали, от чего — я старалась не думать. Здесь не было перегородки, фаянсовый горшок торчал в углу, словно однобокий белый гриб. Раковина тоже отсутствовала, а металлические койки выпирали из стены пыточными решётками.

— Весёлое местечко, — Рекре вытер кровь с ссадин, оставленных наручниками: их нарочно сняли так грубо, что содрали кожу. — Прямо настраивает на позитивный лад.

Я обхватила его правое запястье, энергия привычно потекла искрящейся струёй. Рука за секунду приобрела прежний здоровый вид.

— Зачем? — выдохнул он. — Судя по бесцеремонности жандармов, жить нам с тобой осталось несколько часов.

— Не могу смотреть на чужую боль, — честно призналась я. — Дай левую руку.

— Ты и так истощена. Когда ты последний раз нормально ела?

— Вчера. Зря ты отказался от супа.

— Зря.

Рекре сел прямо на пол: всё лучше, чем на металлический каркас. Я пристроилась рядом и завладела-таки левым запястьем.

— Спасибо, — Рекре вздохнул. — Никогда раньше не обращался к целителям.

— Конечно: ты же на редкость здоровый экземпляр, — фыркнула я. — Бег по утрам, зарядка, закалка?

— Я в детстве был хлюпиком, — улыбнулся он. — Из тех, про которых говорят «соплёй перешибёшь». Мама второй раз родила поздно, тряслась над каждым моим чихом. Брат постоянно поддразнивал. Так-то он никому не давал меня в обиду, но мне самому было обидно. Мэ́лис высокий, плечистый, девочки бегают, и я — задохлик на голову ниже.

— И ты пошёл в военное училище?

— Не угадала. Как ты и предположила, я начал бегать, обливаться холодной водой, и к концу школы догнал брата. А военное… Ты смеяться будешь.

— Из-за девушки?

Он отстранился и посмотрел на меня:

— Мысли читаешь? Это тоже способность сиа?

— Да нет, — я тоже улыбнулась. — Простая логика. В кадровые военные идут или идейные, или недалёкие. Ты ни тот, ни другой, значит, служба — это или протест, или ошибка. Семья у тебя, насколько я поняла, любящая, следовательно, ты надел форму из желания понравиться юной красавице, а может, она тебя как-то подколола — ты легко поддаёшься на провокации.

— Она сказала, что у меня кишка тонка, — рассмеялся Рекре. — Что я, профессорский сынок, сбегу через неделю от солдатского пайка. Только одно ты не угадала: Софи́на не была общепризнанной красавицей. Не такой, как Алина. Я всегда влюблялся в девушек, которые другим казались самыми обычными.

Капитан снова помрачнел.

— Странно, да? Мы ждём смерти, а болтаем, словно сидим на лавочке в парке.

— Защитный рефлекс. Наш разум отказывается верить в конечность своего существования, и он предпочитает нас отвлекать. Рекре, как ты связался с Алиной? Не поверю, что она в твоём вкусе.

— Тебе не кажется, что Рекре плохо сочетается с «ты»? Нэл, ни в коем случае не Нэлор: Нэлор — это мой папа.

— Уна, — кивнула я. — Но это не от матери-сиа. Отцу просто понравилось, как звучит: Леуна, Уна. Но от вопроса ты не уходи.

— Не ухожу. Даже хорошо, что ты заговорила. Самое ужасное, что мой ребёнок родится без отца и вне брака. Это я виноват: всё тянул и тянул!

— Нэл…

Произнеся его имя, я вдруг поняла, что моя неприязнь куда-то исчезла. Какая может быть неприязнь к человеку, с которым ты делишь последние часы?

— Нэл, нет никакого ребёнка. Алина тебе солгала.

— Не может быть! — он вскочил. — Я же видел врачебное заключение!

— А я целитель. Могу определить беременность со второго-третьего дня. Твоя невеста не носит ребёнка, зато в её доме стоят чужие мужские сапоги.

Он прошёлся по камере — четыре шага от стены до стены. Ослабил галстук, расстегнул воротник форменной рубашки, после чего снова сел и шумно выдохнул:

— Так даже лучше. Лучше, чем испытывать постоянное чувство стыда за то, что ты не любишь свою жену. И Алина по мне плакать не станет.

— А где: «Чтоб тебе пусто было, мерзкая обманщица!»? — ухмыльнулась я. — Ты же вспыхиваешь по любому поводу, как спичка.

— Видимо, это для меня не повод. Не поверишь — намного легче стало.

Покосившись на золотисто-зелёный ореол над его головой, я решилась:

— Поверю. Сиале дал мне способность видеть эмоции. Если я смотрю на человека целительским зрением, то вижу цвета его чувств. Ты сейчас спокоен и сосредоточен.

— Ничего себе… — Нэл уставился на меня. — Для тебя мы все разноцветные?

— Целителей приучают приглушать фон с момента выявления дара, фактически чуть ли не с пелёнок. Иначе мы ходили бы в толпе просвечивающих насквозь людей. Наше второе зрение как лампочка: по желанию включил — выключил. Эмоции я вижу, только когда того хочу.

— И давно это у тебя?

— С ночи Сиале.

— Ты не рассказала бы мне об этом, если бы мы не сидели в камере смертников.

— Я отвыкла доверять, Нэл. Искренней можно быть лишь с сиа, но… — я помедлила и произнесла то, в чём раньше никогда не призналась бы вслух: — Сиа не заменят близких людей. Человеку нужен человек.

— Так жаль, что нельзя попрощаться с родными, — Нэл обхватил колени руками. — Обнять маму с папой и Мэла.

— Мне легче. У меня никого нет, кроме Ай-Мью.

— Она твой друг?

— Сестра. Мы обменялись кровью — у сиа есть такой обряд. Хотя сиа и так звали меня сестрой. Они очень тепло относятся к полукровкам, видят в них пострадавших, которых нужно окружить заботой и любовью. Их не смутила моя внешность.

«В то время как людям хватило всего лишь дополнительных органов», — горько закончила я мысленно.

— А мне постоянно не везло с девушками, — Нэл подвинулся поближе. — В первую я влюбился без памяти ещё в школе.

— Софина?

— Она. Наша школа для мальчиков попала под эксперимент с совместным обучением. Представь: выпускной класс, экзамены, аттестат. И тут появляются три ученицы, совсем взрослые, очаровательные, женственные, и ты вынужденно любуешься ими весь учебный день. Причём мои одноклассники увлеклись двумя другими девушками, а я втрескался в Софину по уши. Провожал домой, носил букеты, торчал под окнами до поздней ночи.

— Серенады пел?

— С моим слухом? Соседи бы с ума сошли. Просто стоял и безнадёжно мечтал. Итогом этой любви стало военное училище: Софина обожала военных. Только пока я учился, она вышла замуж за лейтенанта и уехала с ним на границу с Афежией.

— Твои родители не возражали против училища? Всё-таки ты сын профессора.

— У меня замечательные родители, — Нэл еле слышно вздохнул. — Папа сказал, что примет любой мой выбор, мама каждый месяц присылала посылки с домашней выпечкой. Парни заранее исходили слюнями: что на этот раз испекла мьесса Рекре? Мэл поехал со мной, в первый же день познакомился со всеми преподавателями, изучил программу и хлопнул меня по плечу: дерзай, братишка!

— Ты не жалел потом?

— Нет, — он отрицательно помотал головой. — Учёба мне нравилась, тренировки развили тело, учения прошли с удовольствием. Я подумал — и подал документы в Академию.

— Получается, ты не так давно служишь?

— Третий год. Сразу после Академии меня отправили на базу рядом с Теницей. И там меня угораздило влюбиться в местную девушку, эмигрантку. Зулия́, чистокровная теничанка, она по-хитарски почти не говорила. Пара слов — «привет», «спасибо», «хорошо». Её отец держал магазинчик пряностей, а мать ходила в диком покрывале с головы до пят. В одну из увольнительных я зашёл в их магазинчик купить перца, и всё, пропал. Друзья смеялись: что за девицу я выбрал? Худющая, вечно лохматая, чёрная словно галка, с огромными глазами и всегда закутанная так, что видны были лишь кисти рук и крошечные туфельки. Ещё и платок на голове, традиционный, полосатый, он у неё постоянно сползал и висел на острых плечах. А вот зацепила! За месяц я исстрадался, иссох, написал родителям, а потом пришёл к отцу Зулии и честь по чести попросил руки дочери.

— Тебе отказали?

— Обрадовались невероятно. Отец тут же позвал Зулию и объявил её моей невестой. Я чуть не сошёл с ума от счастья, помчался в ювелирный за кольцом — а в тех местах это целая проблема. Местное золото — красноватое, с примесью меди, из него льют всякие побрякушки, ничего приличного. Но я добыл! Надел на палец Зулие и стал каждый день приходить в гости. Папа с мамой прислали мне своё благословение, я начал учить теничанский, жизнь казалась прекрасной.

— Чувствую подвох, — хмыкнула я.

— Хуже, Уна, — это же я со своим невезением. Теничанский язык достаточно лёгкий, я был примерным учеником, а семье невесты о своих успехах не рассказывал — хотел сделать сюрприз, взять и заговорить на свадьбе. Свадьбу по их обычаям назначили через год, срок достаточный. Только за неделю до свадьбы моя невеста в моём присутствии начала ругаться с отцом, на теничанском, разумеется, языке. Осточертел ей этот хитарец, сколько можно изображать из себя покорную куклу. Отец ей ответил: потерпи, пусть он нас всех перевезёт в Сежью, там мы быстро оформим развод, и ты выйдешь за кого-нибудь из своих. Представляешь? Я сижу, пью их национальный напиток из крошечных чашек — гадость, между прочим, редкостная! — и всё это слышу.

— И что ты сделал?

— Встал, на теничанском пожелал семье всего хорошего, оставил кольцо Зулие в подарок и вернулся в часть. Напился с друзьями до свинячьего состояния, наутро получил жуткое похмелье. Голова раскалывалась, словно моя любовь прорубала себе путь наружу. Прорубила — и ушла, словно отрезало.

— Но ты не извлёк урока и радостно ринулся в объятия Алины, — торжественно заключила я.

— Язва, — беззлобно бросил Нэл. — Если хочешь знать, Алина сама предложила встречаться без обязательств. Красивая девушка, одинокая, нежная…

— Преданная, — ехидно подсказала я.

— Уна, я был в полной уверенности, что она меня любит. После всех неудач это льстило.

— Нельзя быть таким доверчивым и наивным, — против воли мои слова прозвучали словно похвала. — Ты как магнит притягиваешь к себе меркантильных девиц, Нэл, которые за километр чуют вымирающую породу порядочных мужчин. Ещё и богатых к тому же.

— Предположим, состоятелен не я, а мой отец. В остальном ты, наверное, права, — Нэл развёл руками. — Сама-то ты, не иначе, вышла замуж по большой любви?

— Огромной, чистой и взаимной любви, — патетически объявила я. — Ширан был папиным протеже, молодым талантливым учёным… Хотя, почему «был» — он и сейчас, вероятно, жив-здоров и преуспевает. Знал бы ты, как он за мной ухаживал! Шикарные букеты каждую неделю, ежедневные визиты с подарками, шоколад от Конжé, билеты в театр… О прогулках-выставках-ресторанах я уже и не говорю. Отец сдался и со слезами на глазах пожелал нам счастья.

— И ты действительно была счастлива? — Нэл впился в меня взглядом. — С человеком, который вышвырнул тебя из дома лишь потому, что ты — полукровка? Верила, что он тебя любит?

— Я смотрю, ты целитель почище меня, — нервно хохотнула я. — Вскрываешь застарелые нарывы с ловкостью заправского хирурга. Да, Нэл. Любила и верила. В ту ночь, когда он меня выгнал, сидела в машине и рыдала от отчаяния. Пока наутро не проснулась гордость. Гордость — потрясающее чувство: оно поднимает с колен не хуже пинка под зад.

— Хорошая фраза, — встрепенулся он. — Надо запомнить.

— Чего там помнить, — я посмотрела на часы. — Мы здесь кукуем уже пятьдесят восемь минут. Сейчас нас заберут на допрос, потом прихлопнут. Облегчиться на дорожку не желаешь?

— Не с чего облегчаться. Сколько мы уже не ели и не пили? — Нэл вскинул голову. — Хочу сказать: мне жаль, что мы с тобой так неудачно встретились. Жаль, что сейчас умрём. Я хотел бы познакомить тебя с моими родителями и братом, вы понравились бы друг другу. И ещё… Я это понял только что. Уна, мне безразлично, сколько у тебя сердец. Прости, что так по-идиотски себя вёл.

Он протянул мне руку: над его головой ослепительно сияла синева. Яркая-яркая, без малейшей посторонней примеси другого цвета. Уважение? Симпатия? Доверие? Чёрт его знает.

Но точно не ненависть.