Эпилог

Влад С того сумасшедшего лета прошло три года. Я стою на крыльце нового дома, который построил на материнском участке, на месте старой развалюхи, — и смотрю, как солнце опускается за сосновый бор. Дом получился крепкий, светлый, из бруса, с широкими окнами и просторной верандой, на которой Таня развела целый сад в горшках. Старую яблоню я не тронул — она по-прежнему стоит в углу двора, кривая и горбатая, и каждую весну осыпает землю белым цветом, а к июлю гнётся под тяжестью белого налива. Под ней теперь стоит детская песочница. В тот день, когда я увёз Таню из сельсовета на плече, мне казалось, что главная битва позади. Я ошибался — настоящая работа только начиналась. Но впервые в жизни она была мне в радость. С Красновым всё, как ни странно, обошлось. Я ждал, что он встанет на сторону Волконского, а Краснов выслушал меня, побарабанил пальцами по столу и хмыкнул: «Семёнов, я в людях разбираюсь не по тому, на ком они женятся. Ты слово держишь, объекты сдаёшь в срок — мне этого довольно. А семейные дела ваши с Аркадием меня не касаются.» И мы продолжили работать, хотя Волконский рвал и метал, грозился, пытался топить меня по мелочи. Краснов оказался из той редкой породы дельцов, что строят дело на собственном чутье, а не на чужих советах и родственных раскладах. С Кристиной всё кончилось так же холодно, как и тянулось два года. Когда я сказал ей, что свадьбы не будет, она даже бровью не повела — только брезгливо поджала губы и обронила: «Я всегда знала, что деревню из тебя так и не вывести. Что ж, скатертью дорога в твою глушь.» Через месяц она укатила в Испанию, судя по всему, прекрасно себя чувствует. Мы не созваниваемся, и оба, подозреваю, вздохнули с облегчением. В московском бизнесе не всё гладко. Волконский подпортил мне немало крови, пара контрактов сорвалась, пришлось затягивать пояса и выкручиваться. Но компания выстояла, а я всё чаще ловлю себя на том, что Москва меня больше не держит. Серёга, мой верный зам, постепенно перенимает столичные дела — он давно об этом мечтал, а я давно мечтал свалить со своих плеч хотя бы часть груза. Мотаюсь между Москвой и Капелановкой, но с каждым месяцем всё больше времени провожу здесь. Потому что здесь я наконец занялся тем, к чему лежит душа. Я разработал проект застройки — не московские высотки из бетона и стекла, а нормальное человеческое жильё для сибирской глубинки, с расчётом на здешний климат, на людей, на землю. Полгода обивал пороги, доказывал, считал, и в итоге выбил софинансирование от государства — потому что это развитие региона, рабочие места, дороги, будущее для таких деревень, как наша. Первые дома уже строятся в райцентре, и когда я вижу, как поднимаются стены, во мне просыпается что-то, чего не было ни от одного московского контракта на миллиарды. А ещё я отремонтировал школу — ту самую, что доживала свой век и грозила закрыться. Теперь там новая крыша, тёплые окна, спортзал и компьютерный класс. И достроил фельдшерский пункт, где когда-то Танька латала пол-округи в одиночку, — пристроил процедурный кабинет, дневной стационар, закупил оборудование. Капелановка ожила, потянулись молодые семьи, в школе снова смех на переменах. Ларин продал свой дом в Капелановке через полгода после того дня в сельсовете. Не знаю, куда он исчез, больше с ним я не пересекался. Когда Таня мне рассказала, что мы с Игорем учились в одном универе, я лишь задумчиво почесал затылок – в упор не помню Ларина. Алена и вправду была у меня в подружках, но она сама на меня вешалась, и я просто не отказался, как любой другой молодой парень. Дверь за спиной скрипит, и на крыльцо выходит Таня — босая, в простом сарафане, с шестимесячной Тонечкой на руках. Дочка таращит на меня круглые глаза — Танины, серо-зелёные, с золотистыми крапинками — и пускает пузыри, а потом расплывается в беззубой улыбке и тянет ко мне пухлые ручки. — Проснулась, егоза, — Таня передаёт мне тёплый свёрток, и я прижимаю дочь к груди, вдыхаю молочный детский запах, и сердце заходится от нежности. — Поспала всего ничего. Вся в отца — неугомонная. Тонечка хватает меня за палец и тащит в рот, а я смотрю на жену — растрёпанную, без капли косметики, с усталыми после бессонной ночи глазами — и думаю, что никогда, ни в одной московской жизни, не видел никого красивее. Таня сейчас не работает — сидит с малышкой, и в фельдшерском пункте её пока подменяет молоденькая выпускница, которую я сманил из райцентра хорошей зарплатой и служебным жильём. Танька ворчит, что засиделась дома, что руки чешутся вернуться к делу, и я знаю — вернётся, как только Тонечка подрастёт. Такую, как она, дома не удержишь. Да я и не собираюсь. — Пап, смотри, чего я поймал! — Со стороны реки несётся Митька, размахивая удочкой, а следом трусит лохматый пёс Буран, которого мы всё-таки взяли у Ковалёвых. В руках у сына ведро, и в нём что-то бьётся серебристым боком. — Хариус! Сам, без тебя! Дед Михей сказал — знатный! Митьке двенадцать, он вытянулся, раздался в плечах и зовёт меня папой так естественно, будто звал всегда. Иногда я просыпаюсь среди ночи в холодном поту от мысли, что мог не вернуться тогда, не приехать на похороны, не увидеть фотографию, не успеть к сельсовету. Что прожил бы всю жизнь в стерильной московской квартире, так и не узнав, что где-то в Сибири растёт мой сын, а женщина, которую я по дури вычеркнул, ждёт меня, сама того не признавая. От этой мысли до сих пор сводит нутро. А потом я смотрю на Митьку с его хариусом, на Тонечку у себя на руках, на Таню в свете заходящего солнца — и отпускает. — Знатный улов, рыбак, — хвалю я сына, и тот сияет, как начищенный самовар. — Неси на кухню, мать пожарит. Митька гордо марширует в дом со своим ведром, Буран скачет следом, Тонечка гулит у меня на груди, а Таня прислоняется к моему плечу и смотрит на закат вместе со мной. — О чём думаешь? — тихо спрашивает она. Я обнимаю её свободной рукой, притягиваю ближе, целую в макушку, от которой по-прежнему пахнет ромашкой — даже теперь, спустя столько лет. — О том, что десять лет был круглым дураком, — отзываюсь. — И что мне понадобилось потерять мать, чтобы наконец вернуться домой. Таня молчит, перебирает пальцами у меня на груди, и я знаю, о чём она думает — о тёте Томе, которая так и не дождалась этого дня, но которая всё устроила: позвала меня сюда, оставила Тане дом, свела нас под одной крышей даже из-под земли. Спасибо, мам. За то, что не сдалась, когда сдался я. Солнце цепляется за верхушки сосен и заливает двор густым медовым светом. Где-то на кухне гремит вёдрами Митька, лает Буран. Тонечка засыпает у меня на руках, уткнувшись носом в шею. А я стою на крыльце дома, который построил своими руками, обнимаю женщину, которую люблю всю свою непутёвую жизнь, и понимаю, что вот оно — то самое, ради чего стоило родиться. Не контракты. Не миллиарды. Не московские высотки. А этот двор, эта яблоня, этот закат и эти трое, что дороже мне всего на свете. Сибирское лето всё-таки вернуло нас друг другу. И теперь я не отпущу — ни за что и никогда.