Глава 14

Таня Утром в день свадьбы Людка является ни свет ни заря помочь мне с причёской и, едва переступив порог, понижает голос: — Тань, Семёнов, кажись, вернулся. Внук Зинки вчера вечером шёл мимо Тамариного дома, а там свет горит. Своими глазами видел. Сердце делает кульбит и колотится так, что отдаёт в виски. Усилием воли заставляю руки не дрожать и отмахиваюсь, будто речь о погоде: — Мало ли кто там свет зажег. Может, Нина Фёдоровна зашла что-то забрать. Дай-ка лучше шпильки. Людка смотрит на меня недоверчиво, но шпильки подаёт. А у меня внутри всё сжимается в комок, и я гоню от себя единственную мысль, которая бьётся под рёбрами: если он вернулся — значит, это что-то значит?... Гоню — и не могу прогнать. Сельсовет в Капелановке — это старое одноэтажное здание с облупленной вывеской и геранью на подоконниках. В тесном зале для регистраций пахнет мастикой и пыльными гардинами, председательша Валентина Степановна разложила на столе красную папку и колдует над бумагами, а вдоль стен расселись зрители — Людка с детьми, Зинаида Петровна, Нина Фёдоровна, тётя Валя, полдеревни, не меньше. Все принарядились, будто на праздник. Я стою в кремовом платье у дверей, держу Игоря под локоть и считаю секунды до того момента, когда всё это закончится и я смогу наконец выдохнуть. Митька в новой рубашке рядом, серьёзный и притихший. Игорь спокоен, как скала, только желвак на скуле выдаёт, что и ему не по себе. — Прошу молодых пройти к столу, — нараспев тянет Валентина Степановна. Делаю шаг — и в эту секунду дверь сельсовета распахивается с таким грохотом, что герань подпрыгивает на подоконниках. На пороге стоит Влад — без пиджака, в простой рубашке с закатанными рукавами, небритый, с шальными, бессонными глазами, и от одного его вида у меня подкашиваются ноги. — Никакой свадьбы не будет, — роняет он в притихший зал, и голос его раскатывается по тесному помещению. Ларин выступает вперёд, заслоняя меня, и кривит губы в холодной усмешке. — Опоздал, Семёнов. Этот приз тебе не получить. Так что разворачивайся и кати обратно в свою Москву, к своей богатенькой невесте. Тут тебе ничего не светит. Валентина Степановна, начинайте. Игорь резко и довольно грубо дергает меня к столу председательницы. Вот этого Влад уже не выдерживает. Он пересекает зал в три шага и отрывает Ларина от меня. Игорь нападает на Влада со спины, когда тот поворачивается ко мне. Семенов реагирует мгновенно, наносит удар по челюсти подлого противника и тот отлетает к стене. Бабы ахают в голос, Митька застывает с открытым ртом. А Влад, не глядя на согнувшегося Ларина, оказывается передо мной, обхватывает за талию и одним рывком вскидывает на плечо, будто я не взрослая женщина в свадебном платье, а мешок муки. — Пусти! — Я колочу кулаками по его спине, брыкаюсь и ору на весь сельсовет. — Псих ненормальный! Поставь меня сейчас же, Семенов! Не слушая, он выносит меня из зала на крыльцо, под испуганные и жадные взгляды половины деревни, и только там опускает на ноги. Едва мои каблуки касаются земли, я отвешиваю ему звонкую пощёчину. Следом вторую. — Да как ты смеешь! — Голос срывается на хрип. — Явился, чтобы опять все разрушить? У меня сегодня свадьба, Семёнов, слышишь? И она состоится, хочешь ты того или нет. Уезжай в свою Москву и оставь нас в покое! Влад принимает обе пощёчины, не дрогнув. На скуле у него наливается красное пятно, а в глазах — ни злости, ни обиды, только что-то горячее и упрямое, от чего у меня обрывается дыхание. — Хочешь свадьбы? Будет тебе свадьба, — решительно заявляет он. — Только не с ним. И прежде чем успеваю опомниться, он снова вскидывает меня на плечо и тащит обратно в зал. Швыряет на красное сукно перед обомлевшей председательшей свой паспорт. — Валентина Степановна, регистрируйте нас. Прямо сейчас. — Да как же это, — лепечет та, прижимая папку к груди. — У нас тут другая регистрация, по записи, документы поданы на гражданина Ларина… — Плевать на Ларина. — Влад придерживает меня на плече одной рукой, а второй упирается в стол. — Если вы сейчас же нас не распишете, я завтра пришлю сюда проверку из области, которая перетрясёт каждую вашу бумажку за двадцать лет. Я найду все нарушения, все недостачи, всё, на чём вы хоть раз оступились. И этот сельсовет закроют, а вас отправят на пенсию с волчьим билетом. Выбирайте. Бабы вдоль стен ахают в голос. Я бью его по спине, требую опустить, обзываю всеми словами, какие знаю, а сердце колотится так, что вот-вот выпрыгнет, и сквозь весь этот ужас и стыд пробивается что-то горячее и предательски сладкое. — Опусти меня, идиот! — реву я. — Это похищение! Я закричу! — Ты и так кричишь, — хмыкает он, и я чувствую, как его ладонь опускается по-хохяйски на мою задницу. В этот момент дверь снова распахивается — Игорь приволок участкового. Капитан Дёмин, грузный мужик с усталым лицом, заходит в зал, оглядывает диспозицию — меня на плече у Влада, разбитую губу Ларина, обомлевшую председательшу — и вдруг расплывается в широченной улыбке. — О, Семёнов? Ты, что ли? Сто лет не видались! — Дёма! — Влад спускает меня наконец на пол, придерживая за плечи, чтоб не сбежала. — Здорово, друг! Не знал, что ты здесь начальник. Они обнимаются, хлопают друг друга по спинам, а Игорь стоит рядом, бледный от ярости, и тычет пальцем то в Влада, то в меня. — Товарищ капитан, я требую! Этот человек ворвался, ударил меня, силой удерживает женщину! Это статья! Дёмин окидывает Ларина без всякой симпатии прохладным взглядом. — Ларин, ты погоди статьями кидаться. — Он поворачивается к залу. — Кто-нибудь видел, чтобы гражданку Мельникову удерживали против воли? — Да её, кажись, наоборот, замуж зовут! — выкрикивает Зинаида Петровна, и бабы прыскают. — Вот и я о том же. — Капитан разводит руками. — Не вижу ничего противозаконного в желании двух влюблённых расписаться. А что по морде — так это вы, Ларин, между собой, по-мужски, без меня разберётесь. Валентина Степановна, регистрируйте, чего тянуть. Игорь смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором гаснет последняя надежда, разворачивается и выходит, хлопнув дверью так, что снова дрожит герань. И я понимаю, что отпускаю его без сожаления, а только с виноватым облегчением. А Влад поворачивает меня к себе за плечи, заглядывает в лицо. — Тань. Я разорвал помолвку. Месяц распутывал дела, чтобы прийти к тебе свободным. И чуть не опоздал. Прости меня, придурка. — Ты не сказал мне про неё, — голос у меня дрожит. — Тогда, ночью. Ты дал мне поверить… — Я хотел сначала всё закончить. Не хотел опять делать тебе больно. — Он сжимает мои плечи. — Танюш, я десять лет был круглым идиотом. Я вычеркнул лучшее, что было в моей жизни, ради бетона и денег. Дай мне это исправить. Мы замечает рядом круглые от шока глаза Митьки. Влад опускается на корточки перед сыном. — Мить, слушай меня внимательно. Я твой отец. И я никому вас с мамой не отдам — ни дяде Игорю, никому. Понял? Митька переводит на меня огромные серые глаза, в которых дрожат слёзы и недоверчивая, оглушительная радость. — Мам, это правда? Он мой папка? Горло перехватывает так, что не выходит ни звука. Я только киваю — и этого хватает. Митька с разбегу врезается в Влада, обхватывает его за шею, и тот подхватывает сына, прижимает к себе, утыкается лицом в детскую макушку, и плечи у него вздрагивают. Я смотрю на них двоих — две упрямые семёновские головы, прижатые друг к другу, — и чувствую, как лёд, которым я обросла за десять лет, трескается и сходит, и под ним то самое, живое, что я хоронила столько раз и что упрямо отказывалось умирать. — Ты невыносимый, — шепчу я, и по щекам катятся слёзы. — Это «да»? — Он притягивает меня ближе. Вместо ответа я обвиваю его шею руками и целую — на глазах у всей деревни, у обомлевшей председательши, у капитана Дёмина, у Людки, которая ревёт в три ручья. Влад прижимает меня так, что трещат рёбра, и целует в ответ, и весь мир сужается до тепла его губ и его рук. — Урааа! — вопит где-то рядом Митька и скачет по залу, как угорелый. — У меня папка! Настоящий папка! Бабы вдоль стен утирают глаза и вздыхают наперебой. — Вот это мужик, — качает головой Нина Фёдоровна. — За такого и в огонь, и в воду. — И ведь любит как, видать, — подхватывает тётя Валя. — Через всю страну прилетел, из-под венца увёл. Где такого взять, бабоньки? Валентина Степановна, всхлипывая, раскрывает красную папку и берётся за ручку, а я стою посреди старого сельсовета в кремовом платье, в кольце Владовых рук, рядом со скачущим от счастья сыном, и понимаю, что десять лет шла к этому дню окольной, болючей дорогой — но дошла. Сибирское лето всё-таки нас вернуло. Кто бы мог подумать?..