Глава 13

Таня Месяц без Влада тянется долго и муторно, и я заполняю его так, чтобы не оставалось ни единой секунды для мыслей о нём. Вызовы, перевязки, ночные дежурства, огород, стирка, Митькины каникулы. Сын каждый день спрашивает, когда приедет дядя Влад, и я отделываюсь уклончивым «не знаю», а внутри всё переворачивается, потому что я и правда не знаю. И знать не хочу. Вру, конечно. Но если не врать самой себе, то как тогда вообще вставать по утрам? Игорь почти неделю не появляется в деревне. Я про себя даже радуюсь, что, может, быть, он вообще больше не вернется. Но когда прихожу домой с работу в один вечер, нахожу наколотые дрова, сложенные аккуратной поленницей, а на пороге новые резиновые сапоги для Митьки. Еще через пару дней, в субботу, Игорь приходит с двумя рабочими и латает крышу, которая прохудилась еще весной Он не оправдывается словами — он замаливает вину руками. И это действует на меня сильнее любых извинений. Однажды вечером он приходит с букетом полевых цветов и садится на ступеньку крыльца. Я забираю цветы и ставлю их в воду, а потом выхожу к нему с двумя кружкам чая. Игорь берет одну и долго молчит, прежде чем заговорить. — Прости меня, Тань. Я не имел никакого права говорить тех слов. И то, что я набросился на тебя… Нет мне прощенья. И если ты сейчас пошлешь меня подальше, я пойму. Я молчу, и он продолжает, глядя куда-то в темнеющий двор: — Ты должна знать, откуда во мне столько злости на Семёнова. Мы с ним в институте вместе учились на параллельных курсах. У меня девушка была, Алёна. Я её любил по-настоящему, собирался жениться. Но однажды мы были в одной компании с Владом, и он … увел ее. И не потому, что она ему нужна была, а так, из спортивного интереса. Чтобы доказать себе, что может. Он ведь был звездой курса. Поиграл с ней, а через месяц бросил. Ко мне она не вернулась. Для Семенова это была забава, а для меня — вся жизнь под откос. В его голосе столько боли, что щемит сердце. Я не понаслышке знаю, что Владу ничего не стоит поматросить и бросить. — А потом, он начал отнимать у меня контракты. Один за другим. Лез в каждый тендер, где я участвовал, перебивал цену, переманивал заказчиков. Будто задался целью не дать мне подняться. Я бился, выкручивался, а он шёл по головам и сметал всё на своём пути. Такой уж человек Семёнов — ему мало просто выиграть, ему надо по трупам пройти, чтобы чувствовать себя победителем. Я слушаю и верю каждому слову. Верю, потому что мне ли не знать, каков Влад Семёнов. Дважды этот человек поманил меня и дважды растоптал — десять лет назад под яблоней и месяц назад в собственной постели, умолчав про невесту и свадьбу. Версия Игоря ложится на мою боль так точно, что я не нахожу в ней ни единой щербинки. — Я не прошу сразу ответа, — заканчивает Игорь, поднимаясь. — Просто хочу, чтобы ты знала: я рядом и буду ждать, сколько понадобится. А через несколько дней раздаётся звонок с незнакомого номера. Я снимаю, думая, что это из райбольницы по поводу деда из Берёзовки, а в трубке — холодный женский голос. — Татьяна? Меня зовут Кристина. Я невеста Владислава. Сердце ухает вниз. Откуда у неё мой номер? Почему она звонит? Что-то с Владом? — Не буду ходить вокруг да около, — продолжает она. — Влад намерен оформить отцовство и забрать мальчика. У него есть на это все возможности. Я звоню, чтобы вы заранее всё взвесили и не превращали это в войну, в которой у вас нет шансов. Ребёнку нужно будущее, которое в состоянии дать только отец. Хорошая школа, врачи, перспективы — всё то, чего вы при всём желании не дадите ему в своей деревне. Кровь приливает к лицу, в висках стучит. — Мой сын, — чеканю я, удивляясь, что голос не дрожит, — не ваше дело, Кристина. И не дело Влада. И ни вы, ни Семёнов со всеми вашими московскими возможностями его не получите. — Напрасно вы так. — В её голосе ни тени эмоции. — Я предлагала по-хорошему. Как думаете, у кого больше шансов в суде - у незамужней матери-одиночки с копеечной зарплатой и стесненными жилищными условиями, или у биологического отца с миллиардами на счетах? Я бросаю трубку, и руки у меня трясутся так, что телефон выскальзывает на пол. Вот, значит, как. Они уже всё решили — он и его идеальная невеста. И эта женщина станет моему мальчику мачехой. Будет провожать его в школу, целовать на ночь, слышать первой, как он смеётся. А я — кто буду я? Деревенская мать, которую навещают по выходным, если адвокаты разрешат? Нет уж! Тем же вечером, когда мы с Митькой у Игоря в гостях едим шашлык, я говорю ему «да». Не от любви — врать себе хотя бы в этом не буду. От страха потерять сына. И что Влад вернётся и снова всё разворошит, а я опять растаю и опять разобьюсь. Игорь — это тихая гавань, стена, за которой не дует. И Митьке нужен отец, который рядом, а не тот, что появляется раз в месяц и сводит мальчишку с ума обещаниями про тайменя. Близости между нами по-прежнему нет. Игорь не торопит, не настаивает — и за это я ему тоже благодарна. После свадьбы, твержу я себе. Всё наладится после свадьбы. Стерпится — слюбится, как приговаривала бабушка. Вечером накануне свадьбы я достаю из шкафа платье. Кремовое, простое, без вычурностей — Людка помогала выбирать в райцентре, ахала и вытирала мокрые глаза. Расправляю его на спинке стула и долго смотрю, и в груди у меня не трепет невесты, а тяжёлый, глухой камень. Митька давно спит. Завтра я надену это платье, поеду в сельсовет и стану женой Игоря Ларина — хорошего, надёжного человека, который колет мне дрова и любит моего сына. И защитит нас обоих от Влада с его невестой, от их денег, адвокатов и планов на чужого ребёнка. Так будет лучше. Для Митьки — он получит отца и крепкий тыл. А я — покой и стену, за которую можно спрятаться. Провожу ладонью по гладкой ткани и чувствую, как по щеке катится слеза, потом вторая. Сердито смахиваю их тыльной стороной руки. Реветь накануне свадьбы — плохая примета. Это слёзы облегчения, убеждаю себя. Это потому что всё наконец решилось, потому что больше не нужно метаться и выбирать, потому что завтра я стану замужней женщиной и закрою наконец эту проклятую дверь, за которой десять лет маячит Валд Семенов. Так будет лучше для всех. Я повторяю это, как заклинание, пока укладываюсь в постель, пока ворочаюсь без сна, пока серый рассвет не начинает сочиться сквозь занавески. Так будет лучше для всех. Вот только сердце, дурное, упрямое сердце, верить в это отказывается наотрез.