Глава 12

Влад Из Капелановки уезжаю с привкусом пепла во рту. Ночь с Таней до сих пор горит на коже — каждое прикосновение, каждый вздох, то, как она тонула в моих ласках, и я тонул вместе с ней. Десять лет я уверял себя, что то лето было ошибкой молодости, случайностью, которую давно пора забыть. А оказалось, я всё это время носил её в себе, глубоко, под самым сердцем, и стоило ей оказаться в моих руках, как старая рана вскрылась и закровила заново. И всё рухнуло из-за одного слова. Свадьба. Откуда взялся этот придурок на мою голову?! Таня даже слушать не захотела мои оправдания. Перед отъездом захожу попрощаться с Митькой. Он во дворе у Ковалёвых, возится со спиннингом, и при виде меня вскакивает, сияя. — Дядь Влад! А я катушку смазал, как ты учил! — Молодец, рыбак. — Треплю его по вихрам, а в груди что-то щемит. — Слушай, мне надо ненадолго в Москву по делам. Лицо у него вытягивается. — Ты не вернешься больше? — Вернусь. — Опускаюсь перед ним на корточки, заглядываю в серые, мои собственные глаза. — Обещаю. Митька смотрит недоверчиво, но потом вдруг обхватывает меня за шею тонкими руками и утыкается носом мне в плечо. От его макушки пахнет солнцем, рекой и чем-то ещё до боли родным. Я застываю от незнакомых ощущений. Меня обнимает сын. И это чувство даже словами не описать. И целых девять чертовых лет прошли мимо меня. Митька - мой. Моя кровь и плоть. И я его никому не отдам! Москва засасывает делами, которые навалились разом. Объекты, подписи, согласования — красновский комплекс набирает обороты. А в один из дней в кабинет входит Кристина. — У тебя есть ребёнок. — Она садится в кресло и закидывает ногу на ногу. — Когда ты собирался мне сообщить? — Когда уладил бы вопрос с документами, – я говорю это спокойно, знаю, что и Кристина по этому поводу истерику закатывать не станет. — Что ж, это меняет планы, но не критично. Я хочу с ним познакомиться. Раз уж мне предстоит стать ему мачехой, нужно наладить контакт сразу, чтобы потом не было проблем, а то скоро пубертат. — Кристина… — Я подобрала пару частных школ с пансионом, — она продолжает, будто не слыша меня. — Но на каникулах понятно, что он будет с нами жить. Я давно тебе говорила, что пора покупать что-то побольше твоей холостяцкой берлоги. Я уже просмотрела пару вариантов, ремонт к сентябрю как раз успеем сделать. Как его зовут? С некоторой отстраненностью наблюдаю, как Кристина расчерчивает жизнь моего сына, будто это перепланировка офиса. — Притормози. — Голос выходит жёстче, чем хочу. — Не слишком ли ты разогналась? Я ещё не решил забирать его от матери. Кристина смотрит на меня, и уголок её идеально накрашенного рта ползёт вниз. — Не решил? — В её голосе звенит лёд. — Влад, очнись. Ты собираешься оставить родного сына гнить в сибирской дыре, без будущего и перспектив? Это даже не глупость. Это преступная безответственность. — Ему всего девять. Как можно забрать ребенка у матери? — Его мать - деревенщина, насколько я понимаю. А у тебя есть возможность дать ему нормальную жизнь. Не пойму, в чем ты сомневаешься? — Она качает головой, и в этом жесте столько холодного превосходства, что меня передёргивает. — Сантименты, Влад. От них одни убытки. Привезёшь мальчишку, он пару месяцев поскучает по своей деревне и забудет. Дети быстро привыкают к хорошему. Она говорит о моём сыне, как о выгодном активе, который нужно вовремя переоформить. А я в эту секунду понимаю кое-что другое: я не хочу на ней жениться. Не хочу просыпаться рядом с этой женщиной до конца дней. Не хочу, чтобы она выбирала школу моему сыну и расчерчивала его судьбу в схему. Не хочу её безупречной, стерильной, рассчитанной до запятой жизни, в которой нет места ни шарлотке, ни деревянному дому возле леса, ни чувствам. Я хочу совсем другого. Я хочу домой — туда, где пахнет домашней едой и дровами, где у калитки ждёт гордая женщина и мальчишка с моими глазами. И до этой самой минуты я малодушно врал себе, что мне нужна вот эта вылизанная жизнь под линейку. Но развязать узел оказывается не так-то просто. Красновский контракт завязан на Волконского, а Волконский — отец Кристины, и любой неверный шаг грозит обрушить всё, что я строил десять лет. Серёга, когда я ему открываюсь, хватается за голову: «Ты соображаешь, что делаешь? Он нас по миру пустит.» Мы ищем выход, перекраиваем схемы, готовим запасные варианты, и на всё это уходит время — недели, которые я считаю, как заключённый дни до освобождения. Тане я не звоню. Знаю, что она не возьмёт трубку, а если возьмёт — наговорю лишнего и сделаю только хуже. Пусть остынет. Пусть поймёт, что я вернусь, что в этот раз всё будет иначе. Почти месяц проходит, прежде чем мне удаётся вырваться. Гоню в Капелановку, и всю дорогу в груди ворочается нетерпение пополам с тревогой. Я почти свободен, и осталось совсем немного. Въезжаю в деревню под вечер, и первым, кого вижу, оказывается Митька — гоняет на велике у магазина. Завидев мой джип, он бросает велосипед прямо в пыль и несётся навстречу, размахивая руками, и сердце у меня заходится от этой простой мальчишеской радости. — Дядь Влад! Приехал! Подхватываю его, кружу, ставлю на землю. — Ну как ты тут, рыбак? Тайменя поймал без меня? — Не-а, тебя ждал! — Он переводит дух и вдруг расплывается в улыбке, гордый оттого, что первым сообщает важную новость. — Хорошо, что успел! Мама замуж завтра выходит! Улыбка примерзает к моему лицу. Мальчишка сияет, ждёт, что я обрадуюсь вместе с ним, а у меня в груди будто разом выключили свет. — Замуж, — повторяю деревянными губами. — За кого? — За дядю Игоря, за кого ж ещё. — Митька пожимает плечами. Стою посреди пыльной деревенской улицы, держу за плечо своего сына и чувствую, как внутри всё холодеет. Прошел всего месяц. Но пока я в Москве распутывал контракты и собирался с духом, Ларин успел заманить в свои сети Таню. Чёрта с два, Танюша. Никакой свадьбы не будет.