Глава 11

Таня Влад торчит в Капелановке уже почти неделю и, судя по всему, уезжать не собирается. Каждое утро он появляется у нашей калитки — то с удочками, то с мячом, то просто так, — и Митька несётся ему навстречу, забыв про завтрак и про меня. Я держу оборону, но против сына не попрёшь, а он прирос к отцу намертво. В город за спиннингом мы в итоге поехали втроём — я не рискнула отпустить Митьку одного с человеком, которому ещё неделю назад грозила участковым. Только день вышел совсем не таким, каким я его себе представляла. Влад был другим — не московским снобом, не врагом, а нормальным мужиком, который таскал Митьку по рыболовному магазину битый час, терепливо выбирал катушку, а потом затащил нас в кафе с мороженым, и мы сидели втроём, и Митька хохотал, перемазавшись пломбиром, и мне на минуту показалось, что мы — обычная семья. Дура я. Размечталась. За эту минуту мне ещё придётся заплатить — сполна, да с процентами. Вечером Митька снова напрашивается к Ковалёвым — щенки подросли и с ними играть еще интреснее. Отпускаю его без споров, а сама достаю из шкафа коробку конфет, которую везла из города, и иду к Владу — поблагодарить за удочку, за город, за то, что не отмахнулся от мальчишки, которого мог бы и не признавать. Так я себе это объясняю, шагая через темнеющую деревню. Просто сказать спасибо, по-человечески, и ничего больше. Влад открывает на стук, и в распахнутом вороте рубашки, с влажными после купания волосами, он такой, что у меня язык прилипает к нёбу. Сую ему коробку, бормочу что-то про благодарность, а он берёт меня за запястье и тихо тянет: — Останься. И я остаюсь. Не помню, кто сделал первый шаг. Помню только, что коробка конфет падает на пол, что его ладони у меня на лице, в волосах, на спине, что он целует меня так, будто десять лет копил эту жажду, и я отвечаю с той же отчаянной, голодной силой. Все мои стены, зароки и гордость, которой я обкладывалась столько лет, осыпаются в один миг. Остаётся только он — его руки, его губы, его дыхание у моей шеи и тепло, от которого я почти теряю сознание. Это не похоже ни на что. Ни на наше неумелое восемнадцатилетнее лето, ни на те осторожные прикосновения Игоря, от которых мне было всего лишь спокойно. Это сметает меня целиком, до самого донышка, и я тону в нём, и не хочу выныривать. Под утро, когда за окном начинает сереть, я выскальзываю из-под его руки, торопливо одеваюсь в полутьме и иду домой по росной траве, босая, с туфлями в руке. И впервые за десять лет внутри у меня не камень, а что-то лёгкое, тёплое, почти забытое. Надежда. Глупая, девчоночья надежда на то, что всё ещё может сложиться. Что мы — я, Митька, Влад — можем стать тем, чем должны были стать давным-давно. Я почти лечу. Надежды мне хватает ровно до обеда. Стук в калитку я принимаю за Владов и распахиваю дверь с улыбкой, которую не успеваю спрятать. Только вместо Влада во дворе стоит Игорь — взъерошенный, с красными глазами, и от него за версту шибает перегаром. — Довольная, как кошка, — цедит он, вваливаясь во двор без приглашения. — Вся светишься. — Игорь, ты пьян. Иди домой проспись. — Пьян. — Он усмехается криво и недобро. — А ты, значит, ноги перед Семёновым опять раздвинула. Вся деревня уже знает, как ты к нему среди ночи бегала. Кровь отливает от лица. Я отступаю на шаг, но он надвигается, и в его обычно спокойных глазах теперь плещется что-то мутное и злое. — Мною, значит, побрезговала, — выплёвывает он. — Год динамила, недотрога. А ему сразу, как сучка, отдалась. Он хоть сказал тебе, что у него свадьба через два месяца? Невеста богатенькая в Москве? Нет? Конечно, не сказал. Зачем, когда и так дала. Земля кренится у меня под ногами. Свадьба?.. — Врёшь, — шепчу я, но голос не слушается. — Спроси у него. — Игорь делает ещё шаг, и я упираюсь спиной в стену сеней. — А лучше иди ко мне. Я честный, я тебя не брошу, как этот… Он хватает меня за плечи, наваливается, и я задыхаюсь от перегара, от чужой тяжести, от ужаса. Отталкиваю изо всех сил, но он сильнее, его пальцы впиваются в меня, мокрые губы тянутся к моему лицу, и я кручу головой и пытаюсь вырваться. И вдруг его отрывает от меня — будто ветром сдуло. Влад! Он разворачивает Игоря и бьёт в морду. Тот отлетает к забору, утирает разбитую губу, сплёвывает кровью в траву и злобно смеётся. — Что, Семёнов, отбил? — Он поднимается, покачиваясь. — Опять отбил то, что должно было стать моим. Не впервой тебе, а? Контракты, бабы — всё, на что я нацелюсь, ты подгребаешь под себя. Тебе же на неё плевать. Главное — у меня из-под носа выхватить. — Пошёл вон, — роняет Влад, заслоняя меня плечом. — Сам иди! — Игорь сплёвывает ещё раз и волочится к калитке. У самого выхода оборачивается, и взгляд его упирается в меня. — А ты, Таня, спроси про свадьбу. Калитка хлопает за ним, и во дворе повисает звон в ушах. Влад поворачивается ко мне, тянет руки, хочет обнять, и лицо у него встревоженное, виноватое, тёплое. — Тань, ты как? Он тебя не… — Это правда? — Я отступаю от него, обхватываю себя за плечи. — У тебя свадьба через два месяца? Влад замирает на месте. И этого мгновения, этой короткой заминки, этого метнувшегося в сторону взгляда мне хватает, чтобы всё понять. Надежда, которая несла меня по росной траве сегодня на рассвете, осыпается пеплом. — Тань, я всё объясню… — Уходи. — Голос у меня глухой и чужой. — Таня… — Уходи! — Срываюсь на крик, и собственный голос режет мне горло. — Я отдала тебе всё. Снова. Как последняя дура. А у тебя там невеста в Москве. Убирайся. И не смей больше переступать порог этого двора. Он стоит ещё секунду, и в его глазах столько всего, что в другой раз я бы дрогнула. Но не сейчас. Сейчас я смотрю сквозь него, сквозь стену, сквозь десять потерянных лет, и единственное, чего хочу, — чтобы он исчез, пока я не развалилась на куски прямо здесь, посреди двора. Влад разворачивается и уходит. Калитка закрывается во второй раз за это утро, и я наконец оседаю на ступеньки крыльца, и меня выворачивает сухими рыданиями без единой слезинки. И поделом мне. За глупость всегда платят дважды. Десять лет назад он растоптал меня и уехал. А я, выходит, ничему не научилась — снова поверила, снова открылась, снова отдала ему то, что больше не отдавала никому. А он снова выберет Москву и выгодную невесту, которой и достанется законное место рядом с ним. А мне — позор на всю деревню, второй раз разбитое сердце и сын, который уже зовёт его папой в мыслях, даже если ещё не вслух. Прижимаю ладонь к губам, на которых ещё несколько часов назад горели его поцелуи, и теперь от этого тепла мутит. Зачем, ну зачем я опять тебе поверила?