Глава 10

Таня Всю ночь после той дороги я не сомкнула глаз. Лежала, прижав пальцы к губам, на которых до сих пор горел его поцелуй, и тихо себя ненавидела. За то, что ответила. За то, что десять лет уверяла себя, будто всё перегорело, а оно тлело себе под пеплом и ждало одной-единственной искры. Чувства к Владу никуда не делись. Вот она, голая правда, которую я так старательно от себя прятала. Они здесь, во мне, такие же глупые и беспощадные, как в восемнадцать. И от этого знания мне хочется выть в подушку. Но раскисать некогда. Послезавтра обернулось завтра, а завтра — это девять дней тёти Томе, и поминки лягут на мои плечи, потому что больше не на чьи. Поднимаюсь затемно. Людка приходит ещё до рассвета, следом подтягиваются Зинаида Петровна, Нина Фёдоровна и тётя Валя с дальнего конца деревни. Готовить решили во дворе у Влада — там и стол длинный под навесом, который мужики ещё к похоронам сколотили, и кухня под рукой. Месим тесто на пироги, варим кутью, жарим, парим, режем салаты, и руки мои заняты делом, а голова хоть немного отдыхает от ночных мыслей. Влад крутится тут же — таскает лавки, носит воду из колодца, ставит самовар. Я стараюсь держаться от него подальше, и он, надо отдать должное, тоже не лезет, только нет-нет да и поймаю на себе его тяжёлый внимательный взгляд, от которого по спине пробегает дрожь. К полудню собирается полдеревни. Поминают тётю Тому добрым словом, вспоминают, какая она была хлебосольная, как пирогами весь край кормила. Я сижу с краю стола, ковыряю еду и слежу одним глазом за Митькой — он примостился между Сашкой Ковалёвым и Колькой, уплетает блины за обе щёки и норовит улизнуть к реке. А самый главный момент я и проворонила. Отвлеклась на минуту — тётя Валя попросила добавки, я полезла за пирогами, — а когда оборачиваюсь, сердце ухает вниз. Влад сидит на корточках рядом с Митькой, что-то ему говорит, а мой сын — мой осторожный, недоверчивый сын, который к чужим прилипает туго, — смотрит на него во все глаза и трещит без умолку, размахивая руками. Подхожу ближе, делаю вид, что собираю пустые тарелки, а сама вслушиваюсь. — …а вот такую во-о-от поймал, честно! — Митька разводит ладошки на полметра. — Только она сорвалась. — Это что, — усмехается Влад. — Я в твои годы тайменя пытался взять на Большой. Знаешь, какая это рыбина? Её и взрослый-то мужик не всякий вытянет. Полдня просидел — и без толку. Хитрющая. — А вы умеете тайменя ловить?! — Митька аж подскакивает. — Умею. Дед научил. Хочешь — покажу. — Хочу! У меня всё обрывается внутри. Они нашли друг друга — отец и сын — за каких-то пять минут, легко и естественно, будто всегда так и было. Мне бы радоваться, а я стою с грязными тарелками в руках, и горло сжимает от ужаса и от стыда, который грызёт меня девять лет и сейчас вгрызается с новой силой. — Мить, иди руки помой, ты весь в варенье, — встреваю я, и голос звучит резче, чем хотелось. — И бегите с пацанами, нечего тут со взрослыми сидеть. Митька нехотя поднимается, но напоследок оборачивается к Владу: — А вы ещё приедете? — Приеду, — отвечает тот, и смотрит при этом не на сына, а на меня. — Теперь буду часто приезжать. Вечером, когда гости разошлись и я перемыла гору посуды, забираю Митьку домой. Он всю дорогу подпрыгивает и тараторит, а уложить его — отдельная мука, потому что вместо того чтобы засыпать, он садится на кровати, обхватив колени, и сыплет вопросами. — Мам, а дядя Влад классный! Он столько всего знает про рыбалку! Обещал свозить меня в город, в настоящий рыболовный магазин, и купить спиннинг, такой, знаешь, с катушкой! И научить тайменя ловить! — Угу, — мычу я, поправляя ему одеяло. — А почему он раньше не приезжал? Он же сын бабы Томы. — Митька морщит лоб, что-то прикидывая. — Слушай, а если он сын бабы Томы, то он мне тогда кто? Дядя? Я застываю с одеялом в руках. Вопрос простой, детский, а у меня от него земля уходит из-под ног. — Спи, Мить. Поздно уже. Завтра поговорим. — Ну ма-а-ам… — Утро вечера мудренее, зайчонок. Он недовольно сопит, но укладывается, и я сижу рядом, пока его дыхание не выравнивается. А потом ухожу на кухню, наливаю себе остывшего чаю и долго смотрю в тёмное окно, за которым ничего не видно, кроме моего собственного измученного отражения. Наутро Людка является с банкой сметаны — вчера забыла забрать, — и, конечно, остаётся посудачить. Усаживается за стол, подпирает щёку рукой и заводит ту самую песню, которую я слышать не хочу. — А парень-то твой — вылитый Семёнов, — роняет она, кивая в сторону двора, где Митька гоняет мяч. — Ей-богу, Танюх, как две капли. Тот же лоб упрямый, та же повадка. Любой, кто Влада видел, теперь догадается. — И что? — фыркаю я, гремя чашками громче, чем нужно. — А то. — Люда понижает голос. — Ты подумай-ка хорошенько. Митьке тут что светит? Школа на ладан дышит, учителей не хватает, после девятого класса всех в райцентр в интернат. А парень у тебя смышлёный, ему бы учиться, в люди выходить. А Семёнов — он хоть и сноб столичный, а не пропащий, видать. Вон как за матерью, оказывается, переживает, девять дней справил честь по чести. И к Митьке вон как присох сразу. — Люд, — обрываю я. — Не лезь. — Молчу, молчу. — Она поднимает руки. — Только зря ты, может, от него мальца прятала все эти годы. Отец всё-таки. Глядишь, и судьба у Митьки сложилась бы иначе. Я ничего не отвечаю, потому что комок в горле не даёт. Люда допивает чай, обнимает меня на прощание и уходит, а её слова остаются и ворочаются во мне весь день, царапая изнутри. Ночью я снова не сплю. Лежу, гляжу в потолок и впервые за девять лет позволяю себе додумать мысль до конца — ту, от которой всегда отмахивалась. А что, если я была неправа? Что, если, решив всё сама, я обокрала не только Влада, но и собственного сына? Лишила Митьку отца, тайменя на Большой реке, нормальной школы — всего, что мужчина с деньгами и связями дал бы ему играючи. Я так носилась со своей обидой, так берегла свою гордость, что ни разу не спросила: а чего хотел бы сам Митька, если бы мог выбирать? Переворачиваюсь на живот и утыкаюсь лицом в подушку. Перед глазами стоит одна картинка — как они сидят на корточках друг напротив друга, голова к голове, два упрямых семёновских профиля, и Митька смеётся, запрокинув лицо. Мой сын смеётся так, как смеялся бы с отцом, которого я у него отняла. А ещё перед глазами — Влад. Как он смотрел на меня вчера в машине. Как горели его губы на моих. И я понимаю, что боюсь не только за Митьку. Боюсь за себя — потому что лёд, которым я обросла за десять лет, дал трещину, и я понятия не имею, что делать с тем, что подо льдом. Может, я и правда совершила ошибку. Самую большую в своей жизни. И теперь, как ни поверни, кому-то будет очень больно. Я просто пока не знаю — кому.