Глава 8

Таня После той субботы у Игоря всё стало по-другому. Он не звонит каждый вечер, не пишет своё привычное «Спокойной ночи, Тань, я рядом», не заходит починить то одно, то другое. Между нами повисло что-то тяжёлое и невысказанное, и я не знаю, как это разгрести, да и нужно ли. Один раз он заглянул — забрать стамеску, которую оставлял в сарае, — постоял на пороге, перекинулся с Митькой парой слов про скворечник и ушёл, так и не взглянув на меня толком. Винить его язык не поворачивается — виновата я сама, и от этого на душе кошки скребут. Будни тянутся своим чередом. С утра иду в фельдшерский пункт — низкое беленое здание у магазина, где я уже четыре года латаю всю Капелановку и три соседние деревни. Меряю давление бабе Зине, перевязываю порезанную косой руку Петровичу, выписываю направление беременной Кате Шуваловой, которой пора в райцентр на УЗИ. Слушаю жалобы и деревенские сплетни, успокаиваю, лечу. Работа — единственное, что держит меня на плаву, потому что тут я нужна, знаю, что делать. Митька на каникулах, и его не загнать домой до темноты. Носится с пацанами по деревне — то на речку, то за грибами, то гоняют на великах до старой водокачки. Возвращается чумазый, голодный и счастливый, с расцарапанными коленками и полным карманом всякой мальчишеской ерунды — болты, перья, камешки. Вечером отмываю его в корыте, кормлю и слушаю бесконечные истории про то, как они с Сашкой нашли гнездо и как Колька свалился с забора, но не сильно ушибся. В один из таких вечеров, когда он уже зевает над кружкой молока, Митька вдруг затихает и смотрит на меня исподлобья — тем самым взглядом, от которого у меня каждый раз ёкает. — Мам, а мы к Игорю больше не пойдём? Ложка замирает у меня в руке. — Почему ты спрашиваешь? — Ну он давно не приходил. И мы к нему не ходим. Скворечник недоделанный стоит. — В голосе у сына сожаление. — Вы что, поссорились? — Не поссорились, — отвечаю осторожно. — Просто… так бывает, Мить. У взрослых. — Значит, не пойдём. Это не вопрос. Он уже всё понял — мой чуткий, не по годам умный сын, который ловит фальшь раньше, чем я успеваю её спрятать. — Жалко, — вздыхает он и допивает молоко. — Игорь классный. Он обещал научить рыбу коптить. И с ним нескучно. — Митька ставит кружку и добавляет тихо, глядя в стол: — Я думал, может, вы поженитесь. И он будет вроде как… ну, мой… У меня перехватывает дыхание. Обхожу стол, притягиваю его лохматую голову к себе, прижимаю и стою так, чтобы он не видел моего лица. — Ложись спать, заяц. Поздно уже. Он не спорит, чмокает меня в щёку и уходит в свою комнату. А я остаюсь на кухне одна и чувствую, как внутри всё стягивается в тугой узел. Вот оно. То, чего я боялась все эти годы. Мой сын хочет отца. Не игрушки, не велосипед, не щенка от Ковалёвых — отца. Мужчину, который рядом, который научит коптить рыбу и не уедет. И я дважды оставила его без этого. Один раз — когда не сказала Владу, что беременна, решив за всех сразу. Второй раз — когда не смогла ответить взаимностью хорошему, надёжному Игорю, который любит моего мальчика и готов стать ему настоящим отцом. Сижу и грызу себя за обе эти вины разом, и не знаю, какая из них тяжелее. На следующий день, ближе к вечеру, Митька убегает к Сашке с ночёвкой — у Ковалёвых щенки подросли, и пацаны решили устроить дежурство в сарае, чтобы «охранять». Я отпускаю, потому что Ковалёвы — люди надёжные, а мне самой не помешает побыть в тишине. Только тишины не выходит. Стук в калитку раздаётся, когда я домываю посуду. Вытираю руки о полотенце, выхожу на крыльцо — и сердце ухает куда-то вниз, потому что у калитки стоит Влад. Вид у него, будто опять не спал сутки. А взгляд такой, что у меня по спине бегут мурашки, и я понимаю — он знает. Ещё до единого слова понимаю. — Тебе чего, Семёнов? Опять заблудился? — прислоняюсь к дверному косяку, скрещиваю руки на груди, выставляю между нами эту хлипкую защиту. Он толкает калитку, заходит во двор и останавливается в двух шагах от крыльца. — Митя — мой сын? — выговаривает он, и каждое слово даётся ему с трудом. Я молчу. Не потому, что подбираю слова, — слов нет вовсе. Они застряли где-то в горле, и я стою, вцепившись пальцами в собственные локти. И моё молчание говорит ему всё. Я вижу, как меняется его лицо — как догадка превращается в уверенность, как уверенность ударяет под дых. Он бледнеет, делает шаг назад, проводит ладонью по лицу. — Значит, правда, — выдыхает он. — И ты молчала девять чёртовых лет. — Уходи, — роняю я, и собственный голос кажется мне чужим. — Я никуда не уйду. — Он поднимает на меня глаза, и в них теперь не растерянность, а что-то твёрдое и опасное. — У меня есть сын, о котором я узнаю случайно. Ты понимаешь, что ты сделала? — Что я сделала?! — Внутри лопается какая-то нить, и злость, которую я копила десять лет, выплёскивается наружу. — Это ты уехал! Ты сказал, что тебе нужно вычеркнуть всё это. Я была частью этого «всего», забыл? — Я хочу общаться с сыном! — Зачем? Ты прекрасно жил без него все эти годы. — Я не знал! — Влад начинает злиться, желваки катаются по скулам. — Или не хотел знать… Ни к чему это. Он привяжется к тебе, а ты снова уедешь в Москву. Тебе ведь не впервой оставлять «всё ненужное», — ядовитые слова слетают с губ легко, и я смакую каждое, потому что хочу сделать ему так же больно, как он сделал мне десять лет назад. Хочу, чтобы он почувствовал хоть сотую долю того, что чувствовала я в туалете районной поликлиники, глядя на две полоски. — Уеду. И заберу его с собой! Слова повисают в воздухе, и земля уходит у меня из-под ног. Десять лет назад Семёнов уехал, украв моё разбитое сердце. А теперь он стоит в моём дворе и говорит, что заберёт самое дорогое, что у меня есть. — Что ты сказал? — шепчу, и руки сами сжимаются в кулаки. — Ты слышала. — Он распрямляется во весь рост, и теперь передо мной не растерянный мужчина, а тот самый Влад Семёнов, который привык получать всё, на что нацелится. — Я его отец. У меня есть права и возможности, которых у тебя нет. Хорошая школа, врачи, будущее — всё, чего ты не дашь ему в этой дыре. — Эта дыра — его дом! — Голос срывается на крик, и я тут же осекаюсь, потому что в деревне у заборов уши. — Он здесь родился. Здесь его друзья, река, бабушка на кладбище, которая любила его больше, чем ты любил хоть кого-нибудь в своей жизни. И заберешь ты его только через мой труп. Влад молчит, и в его взгляде — холод, от которого мне становится по-настоящему страшно. — Уходи, — повторяю, и на этот раз в моём голосе нет злости — только лёд. — Уходи, пока я не вызвала участкового. И не смей приближаться к моему сыну. — Это и мой сын, Таня. И я так просто не отступлю. Калитка хлопает, и я остаюсь одна посреди двора, в сгущающихся сумерках, и меня бьёт крупная дрожь. Сажусь прямо на ступеньку крыльца, обхватываю колени и сижу, пока не становится совсем темно. Десять лет я строила нашу с Митькой жизнь по кирпичику и латала дыру в собственном сердце. Растила сына так, чтобы он не чувствовал, что чего-то лишён. Но хватило одной встречи — и всё, что я возвела, трещит по швам. И самое поганое, что в глубине души, в том месте, куда я боюсь заглядывать, шевелится не только страх за сына. Там ворочается что-то ещё — горькое, постыдное, давно похороненное, то, что поднимается во мне каждый раз, стоит ему оказаться рядом. Вот с этим я и не знаю, что делать.