Глава 1
Утро в нашей лавке пахло сушеным котовником, горькой полынью и сладковатым дымком лампады, что теплилась перед фигуркой Домашнего Бога. Я, высунув кончик языка от старания, аккуратно, по миллиметру, переливала темно-синюю жидкость из большого фаянсового сосуда в крошечный пузырек из синего стекла.
«Ничего сложного, — твердила я себе мысленно. — „Капли тишины“. Состав: экстракт лунного лотоса, корень мандрагоры, настойка сон-травы. Пропорции: один к десяти к трем. Температура — комнатная. Свет — рассеянный. Никакой магии, только точность. Я знаю это лучше, чем собственное имя».
А ведь и правда знала. Моя память была уникальна, и являлась предметом тихой гордости бабушки и откровенного изумления соседей, — хранила каждый рецепт, каждую закорючку в толстенных фолиантах, что пылились на полках. Я могла бы с закрытыми глазами, в состоянии полусна, назвать все двенадцать свойств коры ивового дуба или три способа нейтрализации яда красного мухомора.
Но между знанием и исполнением во мне лежала целая пропасть, утыканная торчащими ногами табуреток, углами столов и внезапно появляющимися на полу лужами. Моё тело жило своей жизнью, полной грации споткнувшегося слона.
Последняя капля синей жидкости с тихим плюхом упала в пузырек. Ничего не разлилось. Ничего не взорвалось. Я почувствовала прилив глупой, детской гордости и, стараясь двигаться как можно плавнее, потянулась к крошечной стеклянной пробке.
И в этот момент из-под стола, где обычно спал наш кот Васька, донесся громкий храп. Я вздрогнула. Мой локоть, предательски дернувшись, задел стоящую рядом деревянную подставку для склянок.
Последовала тихая, почти музыкальная трель сталкивающегося стекла. Пузырек с только что изготовленными «Каплями тишины» описал в воздухе изящную дугу и полетел на каменный пол.
«Вот черт», — успела я подумать, уже чувствуя привычную волну досады.
Пузырек не разбился. Вместо этого он, словно шальная пуля, отскочил от пола и угодил прямиком в открытый мешок с сушеными дроками, которые бабушка готовила для закладки на хранение. Мешок, стоявший на краю стола, не выдержал удара, перевернулся и высыпал полкило ярко-желтых цветков прямиком на голову Ваське.
Кот, мирно храпевший секунду назад, взвыл от негодования и ринулся прочь, оставляя за собой шлейф из желтых лепестков. Он пронесся между ног уборщицы Матрёны, которая как раз зашла в лавку с шваброй. Та, пытаясь удержать равновесие, отплясывала на месте замысловатый танец, пока швабра в ее руках не описала широкую дугу и не смахнула со стола еще и коробку с сушеными мухоморами.
Я зажмурилась. Тишину лавки разорвал бабушкин голос, спокойный, как поверхность лесного озера в безветренный день:
— Адель, солнышко, не переживай. Дроки эти уже отсырели, все равно надо было пересушивать. А мухоморы... — Она вышла из-за занавески, ведущей в жилые комнаты, и окинула взглядом последствия моего пятисекундного присутствия. — ...Мухоморы теперь придется перебирать. Матрёна, дорогая, оставь, я сама.
Уборщица, красная от смущения, кивнула и ретировалась. Бабушка Марена подошла ко мне, ее морщинистые, но удивительно ловкие пальцы подхватили пузырек с «Каплями тишины», валявшийся в куче дрока.
— Целый, — констатировала она. — И мухоморы, смотри-ка, почти все в той же коробке. Ничего критичного.
— Зато дроками весь пол засыпало, — мрачно буркнула я, подбирая с пола ярко-желтый цветок. — И Васька теперь, наверное, до вечера под кроватью отсиживаться будет.
— Зато теперь мы знаем, что дрокам нужна пересушка, — не моргнув глазом, парировала бабушка. — И Матрёна получила заряд бодрости на весь день. В каждой твоей оплошности, внучка, есть своя польза. Нужно только уметь ее разглядеть.
Я вздохнула. Ее бесконечный оптимизм был одновременно и спасением, и мелкой пыткой. Она искренне верила, что мое везение — это дар. Но она не видела, как по вечерам я сжимаю кулаки, глядя на закат, и мечтаю о самой простой, предсказуемой магии. Хоть о какой-нибудь. Одна стихия. Одна искорка. Чтобы не полагаться на слепой случай, который то подставляет тебе подножку, то неожиданно подставляет соломинку.
— Ладно, — бабушка положила руку мне на плечо. — Иди на рынок, купи свежего мха для успокоительных сборов. Старый весь вчера ушел на заказ для больницы. И подыши воздухом. А здесь я сама разберусь.
Это был не приказ, а мягкое предложение, за которым стояло понимание: мне нужно прийти в себя. Я кивнула, сняла рабочий фартук и направилась к двери.
«Подышать воздухом», — с горьковатой иронией подумала я, выходя на улочку нашего захолустного городка. Стоило мне сделать шаг с крыльца, как моя нога уверенно поехала по чему-то скользкому. Я взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, и в итоге грузно приземлилась в лужу, оставшуюся от ночного дождя.
Рядом раздался возмущенный визг. Я подняла голову. Моя рука, инстинктивно цеплявшаяся за все подряд, ухватилась за край лотка торговки яблоками. Лоток, к счастью, не перевернулся, но с него на землю покатилось одно-единственное яблоко — самое румяное и наливное.
— Осторожнее ты, растяпа! — крикнула торговка.
— Простите, — пробормотала я, поднимаясь и отряхивая мокрое платье.
Яблоко покатилось по мостовой и подкатилось прямо к ногам маленького мальчика, который тут же подхватил его с сияющей улыбкой. Его мать, стоявшая рядом, бросила на торговку сердитый взгляд.
— Что ж ты, Аграфена, ребенка обделить хочешь? Яблочко само к нему прикатилось, значит, его!
Пока торговка и мать спорили, я заметила, что поскользнулась я на... монетке. Медяке, который кто-то обронил. Я подняла ее. Достоинства было мелкого, но суть не в этом.
Вот он, мой дар. Промочила платье, чуть не разорила торговку, но порадовала ребенка и нашла монетку. Бабушка сказала бы — удачный исход.
Сжимая в кармане холодную монетку, я побрела по направлению к рынку, стараясь идти как можно осторожнее. Где-то в глубине души шевелилось смутное предчувствие, что сегодняшний день приготовил для меня что-то большее, чем просто мокрая одежда и рассыпанные травы. Что-то, что перевернет всё с ног на голову. И, учитывая мою жизнь, это «что-то» наверняка придет в самом неожиданном и неуклюжем виде.