Предисловие

Сега:

Реальность как будто усмехнулась и перетекла в картинку из дешёвого триллера. Холодно. Спать на полу жёстко и больно. Где-то капает вода, кто-то тихо плачет. Бред! Этого просто не может быть! Не со мной!

Я родился в маленькой всеми забытой колонии "Кагылым", где под старыми давно отслужившими свой срок куполами теснятся нищие рудокопы, когда-то наивные, приехавшие сюда со всех сторон вселенной добывать Ацват. Одно время он был очень востребован, его добыча обещала большие перспективы. А потом всё рухнуло. Промышленность перешла на более дешёвый заменитель, а колонии так и остались никому не нужны.

Каждый день, приходя из школы, я включал сеть и смотрел, как где-то далеко идёт жизнь. Настоящая, с лесами и цветами, с голубым небом, с красивыми автомобилями, городами. Там, где снимают кино, где загорают под ярким солнцем и купаются в море.

Здесь, на Кагылыме, была только пыль, маленькие поселения на большом расстоянии друг от друга и однообразная серая действительность. Детей было мало, колонисты редко могли позволить себе такое излишество. Что могло быть хуже, чем гнить в лучшие годы своей юности в такой дыре.

И вот однажды, моя заветная мечта покинуть, наконец, эту планету, сбылась. Только исполнял её какой-то джин-извращенец.

В пятницу занятия в школе должны были закончиться в три часа. Я собирался успеть пару часов поболтать в сети до того, как надо будет идти на работу в столовую. И тут объявили военную тревогу. За стенами школы послышались взрывы и очереди выстрелов. Учитель-броули быстро скомандовал, чтобы все залезли под парты и сидели тихо. На всякий случай, даже выключил свет.

Кагылым не имел собственной армии. По договору с Республикой у нас располагалась небольшая республиканская военная база. Обычно этого хватало. В этот раз не хватило! Через несколько минут военные ворвались в школу.

Он вошёл в класс. Высокий мускулистый серокожий военный вражеской армии. На плечах разные татуировки. За спиной два ножа, на поясе пускатель, в руках ещё какая-то пушка. Даккарец! Одна из самых жестоких рас во вселенной. Пираты и работорговцы! О них часто пишут в новостях. Лет тридцать назад Республика уничтожила их планету, но добить разрозненные банды в некоторых секторах так и не смогла.

— Юбля! Всем встать! Быстро!

Мы быстро повыскакивали, ударяясь об парты. Учитель-броули, на всякий случай, даже вышел в проход, отодвинув стулья пушистыми лапами, чтобы было видно, что он стоит. Наш выпускной класс был не самым маленьким в школе — семь человек. Трое мальчишек, девочки-двойняшки макрионки и два броули непонятного пола.

— Ё! Собаки могут залезать обратно, — военный подошел к Весте, одной из двойняшек, — Уродство-то какое! Больная что ли? Ты, ты и ты, — он указал пускателем на меня и двух оставшихся мальчишек — за мной! А больные прижались к полу и изобразили ветошь!

Мы вышли в коридор. Нет, скорее выбежали, подгоняемые пинками даккарца. Торопливо выскочили на крыльцо. В страхе, стараясь лишний раз не поднимать глаз, прижались к стене.

Здесь уже стояли девчонки из предыдущего класса. Магдалин, красавица школы, плакала. По лестнице, подгоняемые ещё одним даккарцем, бежали ребята классом помладше. Из школы выволакивали и некоторых учителей — людей, близких по расе к землянам.

Всё было очень быстро, как при пожаре. Нас всех, подгоняя пинками, погрузили в транспортный модуль и подняли на космический корабль.

Мы сидели на полу в длинном пустом грязном помещении. Было душно. Где-то недалеко шумели двигатели корабля. Прошло уже много часов. Девчонки всё время плакали.

Я постоянно смотрел на часы. Они как будто бы шли медленней: каждый час длился целую вечность. Два раза в день нас кормили: командовали сесть вдоль стен, давали миску с острым супом и били, если не ел. В конце помещения был вонючий грязный туалет с маленьким умывальником. Ни одеяла, ни даже коврика. У меня от сна калачиком на полу болели спина и шея.

Потом даккарцы забрали учительницу мадам Рози и Магдалин. Мистер Талфон пытался уговорить их не трогать Магдалин, и ему сильно дали в челюсть. Теперь он не мог говорить.

Время тянулось очень долго. Казалось, что прошло уже много дней или неделя, но часы показывали, что только сорок семь часов. Магдалин вернули, и она всю ночь заливалась слезами.

Через пятьдесят два часа нас всех снова вытащили из помещения и опять сгрузили в транспортный модуль. Потом опять были коридоры помещений, нас рассортировали: отправили женщин и взрослых куда-то в другое место. И опять заперли. То же самое, только стены каменные и на полу холодно…

Я лежу на полу, свернувшись калачиком и прижавшись спиной к мальчишке однокласснику, Мардеру. В полусне, в полузабытьи. Мы почти не разговариваем. Всё похоже на ночной кошмар. А ведь мне когда-то казалось, что хуже, чем на пыльном Кагылыме, быть не может, что во всей остальной вселенной идёт красивая и весёлая жизнь.

Что теперь с нами будет? Куда даккарцы продают рабов? На какие-нибудь рудники или плантации? Или в бордель? Бред! Со мной такого быть не может!

Зажёгся свет:

— Подъём! Юбля! Вдоль жёлтой линии, на колени, руки за спину!

Татуированный громила пинками поднимал спящих. Мальчишки вокруг нас как-то особо резво сорвались строиться на коленях вдоль линий, нарисованных на полу. Мы с Мардером поспешили присоединиться на всякий случай. Правильно сделали. Тех, кто медлил, этот серокожий бугай, прикладывал головой о стену.

Вошли несколько даккарцев и маленькая неолетанка. Вообще, раса неолетанок очень высокая, примерно два с половиной метра. Часто даже красивые. Такие тоненькие четырёхрукие великанши. Но эта, наверное, была ребёнком, подростком. Угловатая какая-то, лохматая, несуразная. Кстати, ещё одна не добитая республиканцами раса. Говорят, они обладают магией, могут перепрограммировать мозги человека, как захотят.

Даккарцы остановились у входа, а неолетанка пошла по рядам мальчишек. Перед некоторыми она останавливалась и рассматривала. А потом вдруг нависла надо мной. Чёрные глаза, чёрные засаленные волосы, приземистая, крепкая.

— Встань!

Я поднялся. Она меня почти на голову ниже, зато сильно шире. Такая любопытная тумбочка. Вся, как даккарец, в черной одежде. За спиной ножи, и татуировка на шее. Улыбаясь, она погладила меня по волосам. Даккарцы у входа заржали. Душа ушла в пятки. Господа пираты, я тихий, неопасный, пожалуйста, не обижайте меня!

— Пушистый! — В голосе было что-то совсем детское. — Пап, можно я этого возьму?

Один из даккарцев, самый огромный, руки — с ногу самого крепкого парня, которого мне приходилось встречать на Кыгылыме, отозвался грубым низким голосом:

— Мэй, ты не календарь на стену выбираешь, а вещь вполне определённого назначения. Тебя никто не торопит. Посмотри на него внимательно, убедись, что у него всё на месте, что он язык понимает. По-моему, так это, вообще, девка.

Меня действительно иногда путали с девчонкой. Я худенький, белобрысый, глаза от мамы достались большие, пронзительно голубые. Да и ростом я маловат, меньше всех своих ровесников, а уж любому даккарцу так, вообще, в пупок смотреть буду.

Тумбочка нахмурилась. Обошла меня кругом, а потом вдруг начала быстро расстёгивать ремень на моих джинсах, одним рывком спустила их до колен вместе с плавками. Я замер. Даже дышать перестал. Вокруг стояли на коленях около сотни мальчишек, даккарцы, эта недоросль-неолетанка, и я тут без штанов… Тумбочка погладила меня по гениталиям.

— Всё у него на месте. Очень даже мальчик! — Она мне улыбнулась. — Тебя как зовут?

— Сегфред Аббихт.

— Хи! Какое дурацкое имя! Язык сломаешь, пока выговоришь. А короткое имя у тебя есть?

Я чуть не заплакал. Всё это время она по-хозяйски так мяла мои яички.

— Сега.

— Во! А я Мэй.

Тумбочка вытерла рукавом с губ какую-то розовую штуку. Амосу, наверное. У неолетанок на губах должен наркотик вырабатываться, амоса. По крайней мере, так в книжках пишут.

Она повернулась к даккарцам:

— Всё, посмотрела. Я этого возьму.

Отвечавший ей даккарец пожал плечами и направился к выходу. Тумбочка, пыхтя, обратно натянула на меня джинсы и, схватив за руку, потащила за ним.

Зачем я им? Она же явно ещё ребёнок, вроде… хотя в мои штаны залезла как взрослая. Бред!