Эпилог
Пять лет спустя
Моим водительским правам уже больше года, но у меня просто ненормальная паника перед самостоятельными поездками по городу с круглосуточным бешеным трафиком, поэтому я чаще пользуюсь такси.
Из-за этого одни неудобства, в том числе сейчас я их предвкушаю, потому что из-за ливня, который только что начался, мое ожидание продлили на десять минут.
— Как я буду без тебя… — слышу я жалобные слова за спиной.
Седа блогер-психолог. Я работаю с ней уже четыре года, делаю фотосессии для ее личного бренда. Подбираю образы, локации, темы. Она мой последний клиент. С остальными я попрощалась в течение последних пары месяцев.
Я… беру себе большой отпуск.
— Я вернусь с идеями, — обещаю я.
Уверенности в том, что вернусь, у меня нет, но приучать к этой мысли других людей не хочу. По крайней мере пока. Учусь не спешить с выводами и решениями, и это… очень рабочая философия.
— Пожалуйста, только вернись, — просит Седа.
Мы обнимаемся на прощание, и она стискивает мои плечи до хруста. Я смеюсь, отвечая тем же.
У меня целых сорок минут в такси, чтобы погрустить на тему этого расставания, но в голове столько мыслей о том, что еще я должна успеть сегодня сделать, что голова лопается. Еще я натерла ногу новыми лоферами, но это я предвидела, так что переобуваюсь в машине в сменные балетки, после чего пытаюсь уложить все в сумке как было.
Фотоаппарат, обувь. Телефон, который провалился на самое дно. Я отправляю его в боковой карман, и наконец-то просто слежу за дорогой, сложив на коленях руки.
В родительском районе дождя явно не было, и я бы не хотела зацепить его во второй раз, поэтому двигаюсь быстро. Ключи я положила в карман пиджака, так что искать их не нужно. Я быстро захожу в подъезд, и лифт приезжает ко мне почти сразу.
Родители на отдыхе.
В этом году у них серебряная свадьба, я подарила им путевку в Марокко. Они улетели позавчера, но мама забыла полить цветы.
С их замком я обычно вожусь. Привычка закрывать дверь на все замки сразу лично меня убивает, но сейчас закрыто только на один. И я слишком спешу, чтобы вовремя понять — это не совсем нормально.
Слишком спешу, слишком привычная вокруг обстановка. Запахи, свет. Чехол с отцовскими ракетками в углу, коврик при входе, на котором я разуваюсь. Все, на что мое внимание давно затерлось, обычные вещи. Именно поэтому я понимаю, что в квартире не одна, только когда захожу на кухню. Когда понимаю, что дверь в комнату Макса была открыта нараспашку. И что чайник только что закипел…
Я оборачиваюсь, не донеся руку до чайника.
Я никогда не прикладывала особых усилий, чтобы не пересекаться со своим братом.
Он сам к этому не стремился и… ему было не до меня.
Он был занят поиском работы, поиском… связей. Решал проблемы или, возможно, их создавал. Себе, другим…
Я знаю не так много, ведь своего брата я не видела пять лет.
Мне известно, что последние два года он жил на Кипре, а до этого… была Азия, полгода в Америке. Арабские Эмираты. Он бывал там, где ему предлагали работу. Везде, кроме родины, где работы для него нет. Не было раньше, а сейчас… я давно не интересовалась. Его не брали ни в одну приличную команду, а те, в которых готовы были видеть… были не его уровня.
Макс стоит в дверном проеме, и сейчас, когда смотрю в его глаза, думаю, что возможно… он искал еще и себя.
Мы молча смотрим друг на друга. Я — на его отросшие на плеч волосы. На неровную бороду. На пацифистский значок, который украшает его выцветшую от солнца футболку. Из его тела ушла худоба, хотя брат остается жилистым. Футболка сидит на нем свободно, как и штаны. Неформально, что, по сути, является его жизненным выбором…
Он… повзрослел.
— Привет… — хрипловато произносит Макс.
Он смотрит исподлобья и пытается улыбнуться. У меня с этим проще, но не сейчас. Внутри небольшой сквозняк, который уже улегся, но я все еще соотношу то, что вижу, со своими мыслями…
И с задержкой отвечаю:
— Привет…
— Это не воры. Это я, — говорит Макс.
— Мама попросила полить цветы. Я не знала, что садовник уже есть…
— Они не в курсе. Я не предупреждал. Просто планы поменялись, я решил… тут выйти из самолета.
Продолжая смотреть ему в лицо, я киваю.
Я не чувствую неловкости. Ни в нем, ни в себе. Только интерес. Взаимный. Потому что Макс смотрит на меня в ответ так же, как я на него — снова и снова кружа взглядом по лицу.
Я нарушаю молчание первая. Чуть откашлявшись, спрашиваю:
— Ты надолго?
— Не знаю, — говорит он. — Наверное, как получится. Планов пока нет. Все проекты сданы, я… свободен.
— Понятно…
Он слегка указывает на меня рукой:
— Ты классно выглядишь.
Я наконец-то улыбаюсь.
— Спасибо. А тебе бы побриться.
Макс тоже улыбается. Трет свою ужасную бороду.
— Да, — говорит. — Сделаю. Сначала хочу поспать.
Цвет глаз мы с Максом поделили поровну. Он у нас идентичный. Я смотрю в них еще пару секунд, и за это время моя улыбка тает. Наверное, реалии толкаются. Багаж, который тянет, но не настолько, чтобы выть.
Я… разделяю его мнение, когда он говорит:
— Я… рад тебя видеть.
Тем не менее, в ответ я просто киваю. Все по той же причине — не хочу спешить, даже если в этот момент чувство… чистое.
— Я пойду, — говорю, закручивая кран. — Опаздываю. Если хочешь сделать родителям сюрприз, я могила.
— Да. Это… сюрприз.
Он отходит в сторону, освобождая мне дорогу.
Я оборачиваюсь в коридоре, сказав ему тихо:
— Пока…
— Угу… — кивает Макс.
* * *
Снова сев в такси, я всю дорогу смотрю исключительно на свои руки, которые сложила на коленях. Правда ехать мне всего пятнадцать минут, но встреча с братом — это событие, которое эту дорогу сделало для меня незаметной.
Взволновало, но не прошлым. Разбудило мысли, от которых и тепло, и жарко где-то в районе солнечного сплетения. Настолько, что я это место тру.
* * *
Вход на выставку платный, я прокатываю на сканере свой электронный билет и прохожу через турникет. Пару минут кручусь на месте, ища указатели, потому что в этом здании недавно закончили ремонт и все изменилось до неузнаваемости.
На втором этаже я захожу в зал, где мое любимое освещение, — приглушенный белый свет. Еще здесь тихо, ведь людей совсем не много.
Паша медленно двигается вдоль стены, до меня долетают звуки его шагов по плиточному полу, а мои шаги — почти беззвучные, ведь у моей обуви очень тонкая подошва. Но я, наверное, должна излучать горячую энергию, ведь у меня внутри тот самый… источник горения.
Теперь мне не сложно улыбаться. Я делаю это все время, пока иду, ориентируясь на высокую фигуру в джинсах и клетчатой рубашке. Хантер оборачивается, когда сидящий на его плечах сын звонко кричит:
— Ма-ма…
— Тс-с-с… — прикладываю я палец к губам.
Паша держит его руки в своих, поэтому сильно вертеться у сына не получается.
Я улыбаюсь от уха до уха, когда оказываюсь рядом. В этот момент… я за спиной оставляю все. Абсолютно все. Любые посторонние мысли. Любые лишние эмоции. Вижу маленькое подвижное лицо и тянусь к нему с поцелуем.
Паша со смешком горбит плечи.
Приседает, улыбаясь, чтобы я могла дотянуться. Я целую пухлую щеку много-много раз, встав на носочки. Потом целую Охотника. Тоже в щеку, но всего один раз. Его руки заняты, так что изменить ситуацию он не может.
Я обнимаю его сама.
Став вплотную, обнимаю его талию, коротко вдыхаю запах и гляжу вверх.
У Савы карие глаза. Он с такими родился. С маленьким крупным носом. Я улыбаюсь этому оксюморону. Он черноволосый, но на самом деле мы не определились, на кого он похож. Мы с Охотником. А все остальные… считают что на него.
Нашему с Хантером ребенку два года и три месяца.
— Мы тебя нашли, ма-ма… — пытается он освободить одну руку.
Его слова неразборчивые, но я хорошо говорю на «его языке».
Здесь выставлена моя фотография. Галерея собирала заявки, участие открытое для всех. Я отправила свою работу и ее отобрали. С меня требовалось прислать ее физически, проблем с этим не было. Я заказала печать и раму, но отвезла сама. Боялась, что ее могут повредить при доставке…
— Нравится? — спрашиваю я сына.
— Красиво, — говорит он.
— Спасибо…
— Мы что-то купим… — объявляет он.
Посмотрев на Пашу, я уточняю:
— Купим?
— Да. Выбирай, — «разрешает» он.
— Я выбираю тебя, — говорю, дурачась.
— Вот это поворот, — с иронией замечает Охотник.
Я слегка бью его по груди, но потом опять обнимаю. Прижавшись, секунду греюсь и наслаждаюсь.
— Может, никуда не поедем? — спрашиваю я. — У меня ноги гудят…
Мы собирались навестить его родителей, но я уже успела устать. Дико клонит в сон.
— Папа будет делать массаж? — спрашивает Сава.
Я смотрю на Пашу, смеясь.
— Видимо, — отвечает он. — Раз мы сегодня гнездуемся.
Его массаж — это пересчитать на моих стопах кости, потому что хватка у Хантера мертвая. Он плохо умеет рассчитывать силу, когда дело касается массажа.
Его хватка была мертвой и тогда, когда он выдавливал моего брата из знакомой им обоим профессиональной среды. Целенаправленно, упрямо. Без спешки и резких движений, но это пугало даже больше. Эта вдумчивость, с которой он действовал. И энергия…
Всегда энергия. Возможно ее источник — его высокий интеллект.
Я не вмешивалась и на самом деле не знаю, что было бы, если бы попросила Охотника остановиться. Он бы выполнил мою просьбу или нет.
Конкретно в этом вопросе у меня уверенности нет, ведь Паша… был зол на Макса, кажется, даже больше меня самой. Возможно именно то, что поступок Макса потушил во мне эту способность — быть по-настоящему злой или по-настоящему чем-то увлеченной, и питало его гнев.
Он потушился это не навсегда, но… сначала я так и не начала.
У меня нет цели их развивать свои соцсети. Я веду свою страницу в основном для друзей и родных, и центральный персонаж там не я, а наш с Пашей сын.
Сава опережает развитие.
Он уже знает алфавит, может самостоятельно читать целые слова. Умеет считать до двадцати на русском и английском. Запоминает текст и воспроизводит его целыми предложениями.
Он вундеркинд.
В частности поэтому я решила взять бессрочный отпуск. Наш сын требует много внимания. Нам стало понятно, что ему нужно особое воспитание. Если не сейчас, то через какое-то время, и мне к этому нужно подготовиться.
Один из моих страхов — его избаловать, и оснований этого опасаться у меня предостаточно.
Ведь он окружен вниманием.
Моим, своего отца.
В своем внимании я боюсь его утопить, ведь моя потребность его давать… больная. Каждый день давать ему чувствовать, что он важен, что его любят и видят. В этом я никому не признавалась, даже Паше. Это мой личный секрет. Я же ненормальная.
Самое смешное заключается в том, что, решив завести ребенка, ни я, ни Багхантер ни о какой ответственности не думали.
Это было спонтанное решение. Мы понятия не имели, что значит быть родителями, что значит иметь ребенка. Мы просто его захотели. Это было после нашей свадьбы. Точнее, его захотела я, а Паша был не против. В основном его забавляли гонки за моей овуляцией, но мы гонялись за ней всего один цикл.
Я забеременела с первого раза. В тот же месяц, когда перестала пить таблетки. Так быстро, что толком не успела это осознать, да и теперь мне не всегда верится, что… он мой.
Что этот маленький человек принадлежит нам…
* * *
Я наблюдаю за тенями, которые создают на щеках его ресницы. Вслушиваюсь в дыхание, чтобы убедиться — оно глубокое. Вслушиваюсь еще пять минут, прежде чем выключить в комнате свет и бесшумно выйти.
Я не требовала от Хантера «гнездоваться» весь день. Он хотел встретиться со знакомым, поэтому ужинал не дома.
Я слышу, как пищит замок на входной двери.
Паша заходит на кухню и выкладывает на стол телефон. Подойдя, упирается руками в столешницу по бокам от меня, а я свои забрасываю ему на шею.
Паша целует мой висок, прикрывает глаза от удовольствия, пока я играю с его волосами сзади.
— Как дела? — спрашиваю я.
— Бывало и лучше, но пока держусь, — проговаривает он.
Я на его юмор улыбаюсь.
Он поднимает руку, гладит мою щеку, будто стряхивает с нее крошки.
У него морщинки. На лбу, в уголках глаз. Ему тридцать два, и на многие вещи в жизни он сейчас смотрит иначе, чем даже три года назад. По его же собственным словам.
Я расстегиваю верхнюю пуговицу на его тенниске. Делаю так, как мне самой больше нравится. Проезжаюсь ладонями по его груди, разглаживая ткань. От него пахнет парфюмом, который я подарила. Моим любимым.
Перехватив мою руку, Паша тянет ее вниз. Опускает на свой пах, крепко сжимает на твердом члене.
Я кусаю губу, посмотрев ему в лицо.
— Я как-то неожиданно соскучился, — говорит Охотник.
— Поэтому вернулся?
— Да… — произносит он рядом с моим ухом.
Он щекочет его губами и дыханием.
Я закрываю глаза от удовольствия. Особенно, когда Паша целует мою шею.
— Называй меня Паша-банный лист.
Я смеюсь.
Посмотрев ему в лицо, делаю вдох и перестаю улыбаться. Он вопросительно поднимает брови.
— Я сегодня видела Макса, — говорю я.
Паша выпускает мою руку, и возвращаю ее ему на шею.
— И? — спрашивает Охотник. — Как ощущения?
— Захотелось… увидеть его еще…
— Что-нибудь мешает? — интересуется он моим мыслями.
Прикрыв глаза, я отрицательно мотаю головой.
— Хочешь — делай, — говорит он.
Теперь я улыбаюсь.
— Ты подашь потроны? — спрашиваю.
— А надо?
— Нет... — говорю. — Нет. Он... мне кажется, сильно вырос.
— Ну, он же не одноклеточное. Волей не волей...
— Я серьезно, — улыбаюсь.
— И я.
Я прижимаюсь лбом к его груди.
Наверное, к девяти вечера я уже могу делать выводы. Любые мысли успели в голове отлежаться. В том числе, я успела побыть с ними наедине, но всегда… всегда мне нужно разделить событие с Пашей, чтобы оно стало настоящим.
Это… любовь. Это… моя сумасшедшая от Багхантера зависимость. С ним все в сто раз ярче, любое событие. Для нас обоих — для меня и Савы. С ним не нужно быть тверже пластилина, он и хочет, чтобы я была с ним такой — мягкой.
Я забыла, как это быть другой. Какой была… когда-то. С Кириллом. В вечных попытках заслужить внимание. Быть нужной, полезной. Правильной.
С Багхантером я не была правильное ни единого дня. Попыталась, и он назвал меня фейком.
Голиков подписан на мою страницу, но мы не общаемся. Я видела его мельком всего один раз, почти четыре года назад, на одной тусовке, куда нас с Хантером пригласили. Он был один, а сейчас… я не знаю. Он поздравляет отца с праздниками. Исправно делает это до сих пор, но на этом их общение заканчивается.
Паша уже три года сам не кодит, благодаря этому у него появилось много свободного времени. Он проводит его с Савой. Он проводит с ним очень много времени, и Паша от этого… получает кайф. Словно я родила ему самую интересную игрушку из всех, что у него когда-то были, и мы оба не ожидали, что из этого выйдет…
Ему интересно все: как сын думает, как растет и меняется.
Когда я спросила, что он совершенно точно ему запретил бы, Багхантер ответил, что это, естественно, наркотики, а что касается советов — он посоветовал бы сыну подумать, прежде чем спать с замужними женщинами. Я спросила — давно ли он стал таким моралистом, на что Охотник ответил:
— Как-то незаметно.
На самом деле он перекраивает свою жизнь. Незаметно, но верно, хотя я не уверена в том, что Паша это замечает. Что в кругу его постоянного общения сейчас — в основном мужчины, у которых есть семья. Словно он ищет себе среду, в которой может набираться опыта! Или искать ответы на вопросы, которыми задается. Мужские вопросы. Или просто ищет людей, которые с ним на одной волне, ведь он… теперь отец до мозга костей.
Его жизнь разделилась на «до» и «после».
Моя тоже.
Я реже общаюсь вне дома, а Тимура в последний раз видела полгода назад. Он сейчас работает пиарщиком на одну очень крупную компанию. Настолько, что свой контракт о неразглашении соблюдает даже в общении со мной. Он работает по двенадцать часов в сутки, меняет машины и девушек, так что встретиться для нас действительно проблема.
— Как насчет позы шестьдесят девять? — его ладони опускаются на мою попу.
— Подожди… — смеюсь я.
Потянувшись в сторону, двигаю к себе коробку с печеньем макарон и выставляю ее перед нами.
Открываю, посмотрев Багхантеру в лицо.
Когда до него доходит, он улыбается.
Это уже традиция, хотя мы делаем это всего лишь во второй раз.
— Блин… — Паша трет лицо, и от его волнения я готова внутри кричать.
Он собирается. Протягивает руку и выбирает себе печенье. Кусает и разворачивает к себе надкусанным краем. Жуя, смотрит на ярко-розовую прослойку внутри, и я вижу… что он доволен результатом.
Я чуть взвизгиваю, когда, убрав печенье, Паша приседает и подхватывает меня под коленями. Слегка кружит на месте, пока я смотрю в его запрокинутое лицо сверху вниз.
У меня еще только девять недель, и никто кроме нас не знает.
Это тоже было запланировано, но в этот раз мы хотели уже оба.
Еще этого хотели Пашины родители. Его отец… сейчас борется с болезнью, и он… очень хочет еще внуков.
Его родители прекрасные люди. Иногда мне кажется, что они даже чересчур порядочные.
Работы Пишиного отца издавались на нескольких языках. Он профессор нанотехнологий, а его мать — выбрала семью, пожертвовав своей собственной карьерой.
Я в курсе, что Хантер не пил, но выглядит он слегка пьяным. У него горят глаза и он кусает мое солнечное сплетение через футболку. Жестковато, будто и не пытается сдержать эмоции, которые из него выходят. Немного по-звериному, без прикрас. Делает мне больно, но только чуть-чуть…
А когда вскидывает лицо, сообщает:
— Я тебя люблю.