Глава 18: Милость и Возмездие

В избе витал аромат свежего дерева, смолы и истомы от печи, которую исправно растапливали каждое утро. Мы с Алексеем, окинув взглядом свои скромные владения, не скрывали довольных улыбок. Ещё немного, и дом засияет во всей красе, радуя глаз Дарьи и Агафьи.

Месяц Святок пролетел в усердных трудах и тихих молитвах. Деревенские жители, словно муравьи в муравейнике, готовились к весне и новому посевному сезону. Староста, словно капитан на корабле, зорко следил за порядком, стремясь быть справедливым и мудрым правителем. Он понимал: благополучие крестьян — его собственное процветание. И как же ему повезло с зятьями! Без них деревня давно бы зачахла, превратившись в жалкие руины.

Но тень беспокойства всё же омрачала его душу. Он не мог забыть тот вечер на Святках, когда дочери вернулись домой бледные, как полотно, и поведали о зловещем предзнаменовании, увиденном в чёртовом зеркале: смерть Алексея и Максима.

Нет, он не допустит их гибели! Таких умельцев ему больше не сыскать. Теперь он старался не отпускать их из виду. Максим поражал своими знаниями и новаторскими идеями. В деревне забыли о болезнях, ведь Алексей стал лучшим лекарем во всей округе. Из соседних селений приезжали страждущие, надеясь на исцеление. И ведь ставил на ноги! Благодаря им деревня преобразилась, словно расцвела, превратившись в маленький, зажиточный городок.

Алексея и Максима он берёг как зеницу ока, сердце сжималось от тревоги, когда они уходили в лес или на болото. Он даже посылал Сеньку следить за ними, но мужики, видя в нём лишь мальчишку, категорически отказывались от его помощи. Добрые и великодушные души!

Весть о визите графа обрушилась на деревню, словно гром среди ясного неба. На сходке у колодца староста, переминаясь в расшитом кафтане, объявил:

— Его сиятельство изволил узреть наше… э-э… благолепие. Молва донесла, будто у нас тут рай земной!

Мужики зашептались, бросая взгляды в нашу сторону. Алексей сжал моё плечо:

— Нам не стоит показываться графу на глаза. До его приезда нужно исчезнуть. И решить, что делать с купцом.

Деревня загудела, словно растревоженный улей. Суета царила неимоверная: улицы подметали, заборы белили, крыши латали. В этой круговерти выделялись Максим и Алексей, помогавшие односельчанам словом и делом.

Работы было невпроворот, времени в обрез. Но спустя две недели после начала подготовки деревни к приезду важного гостя утреннюю тишину разорвал топот копыт. В деревню ворвался запыхавшийся гонец из соседнего села. Весть, которую он принёс, была подобна грому небесному: купца Сидора Игнатьича схватили под стражу. Обвинение — подделка указов и грамот крепостным.

Мы с Алексеем переглянулись. Сердце замерло. Наши грамоты! С одной стороны, страх сковал нас, с другой — затеплилась робкая надежда. Теперь нас некому шантажировать, но остаться без документов снова — опасно.

Староста долго беседовал с представителями местной власти. Проверили все описные книги. Оказалось, мы уже были вписаны в нужные реестры. Будущий свёкор постарался! Не обнаружив в нашей деревне ничего подозрительного в документах, власти удалились.

Староста вручил нам бумаги, где значилось: я — Максим Петрович Соколов, 1665 года рождения, мастер; Алексей — Алексей Николаевич Громов, 1660 года рождения, лекарь. И мы вольные. Но была и приписка: женаты на Дарье Соколовой и Агафье Громовой.

— Батюшка Прокопий обвенчал вас тайком, — пробурчал староста, увидев наше недоумение. — Документы важнее обряда. Лучше пусть будете женаты на бумаге, чем уйдёте в неизвестность.

Нас обвенчали без нашего ведома! Теперь девки станут вдовами, что усложняло наш побег, ведь мы хотели даровать им свободу, чтобы они могли выйти замуж по любви.

Тем временем Дарья и Агафья, словно тени, преследовали нас по пятам. В их глазах, широко распахнутых от тревоги, читался немой вопрос. Когда Алексей наклонялся, чтобы поправить скрипучую дверь избы, Агафья тут же протягивала гвозди. Когда я чертил на пергаменте схему печи, Дарья молча подкладывала лучину к светцу. Даже в тишине их дыхание ощущалось за спиной — тяжёлое, прерывистое, полное невысказанных опасений.

— Неужели заподозрили? — прошептал Алексей, забивая последний шип в дверной косяк.

Он кивнул на девушек, что перешёптывались у колодца, украдкой поглядывая на нас. В руках у Агафьи дрожала веточка розмарина — оберег от нечистой силы.

Изба была готова через месяц, после всех проверок. На стенах красовались иконы в серебряных окладах, лавки покрыты домоткаными коврами, а в углу возвышался массивный дубовый стол, готовый принять гостей на пир. Усовершенствованная печь, с дымоходом и лежанкой, облицованная изразцами с геометрическими орнаментами, манила своим теплом. На втором этаже, куда вела резная лестница, были четыре спальни с дубовыми кроватями с перинами из лебяжьего пуха — роскошь, немыслимая для крестьян. Шкафы и ставни расписаны диковинными «заморскими узорами». Стены украшали полки с безделушками, найденными нами на болоте, а у окна, под расписными ставнями, тускло мерцал серебряный подсвечник.

За неделю до весны, когда воздух наполнился предчувствием тепла, в деревню, словно вихрь перемен, ворвался граф. Сонная тишина мигом рассеялась — жители, словно подснежники из-под талого снега, высыпали из домов, приветствуя именитого гостя низкими поклонами. Мы с Алексеем, не успев скрыться, оказались в эпицентре всеобщего ликования, и встреча с графом стала неизбежной.

Дмитрий Владимирович Волконский, чьё имя гремело по всей губернии как символ прогресса, оказался человеком лет сорока, с пронзительными серыми глазами, в которых отражалась жажда нового, и бородой, слегка тронутой серебром времени. Он внимательно осматривал преобразившуюся за последние полгода деревню. Его взгляд, привыкший к роскоши столичных палат, замер над резным колодцем, словно очарованный диковинной красотой. Но истинное изумление он испытал, увидев двухэтажную избу Максима.

Граф, проведя рукой по искусно вырезанным наличникам, похвалил мастера:

— Видно, что строилась с душой.

Я, смущённый похвалой, пробормотал что-то о помощи односельчан. Волконский внимательно слушал, расспрашивал о секретах мастерства, о выборе материалов. Затем, сняв перчатку, погладил резной наличник и произнёс:

— Не ожидал увидеть такое искусство в этой глуши. Ты, Максим Петрович, настоящий новатор. Хочу, чтобы ты переделал мою усадьбу под Москвой. А если справишься, то и другие имения. Жену, кстати, можешь взять с собой.

Дарья, стоявшая у печи, вздрогнула и уронила чугунок. Звон разбившейся посуды пронзил тишину избы, но граф лишь улыбнулся:

— Вижу, супруга не сразу готова к переезду. Не спеши, дай ей время привыкнуть к этой мысли.

Затем он повернулся к Алексею, с интересом рассматривая его:

— А тебя, лекарь, попрошу взглянуть на мою дочь. Анна с детства хворает. Московские эскулапы лишь разводят руками, а твои методы… – он кивнул на Аришку, которая ползла по лестнице на второй этаж, — говорят о чудесах исцеления.

Алексей побледнел. Вылечить дворянку — значит привлечь к себе нежелательное внимание. Не вылечить — навлечь на себя гнев влиятельного человека. Судьба, казалось, подвесила его на тонкой нити между надеждой и отчаянием.

В разговор вклинился староста, рухнув на колени у ног графа. Голос его дрожал:

— Не казни, прошу! Максим и Алексей ещё не связаны узами брака. Документы затерялись в морской пучине, когда они бежали сюда. Я лишь хотел уберечь их от виселицы, ведь теперь они – беглые.

Граф, выслушав сумбурные объяснения, нахмурился:

— Плохо, что солгал документоведам. И грех на душу взял, тайно венчая их. Но… я понимаю тебя. Жаль терять таких умельцев. Наказание ты получишь. Десять плетей.

Повернувшись к нам, он испытующе взглянул:

— Брак был консуммирован?

Мы оба отрицательно покачали головами. Не из тех мы, чтобы губить девичью честь.

Граф облегчённо выдохнул, и на лице его промелькнула тень улыбки.

— В таком случае, не всё потеряно. Брак, не познавший плотской близости, подобен миражу – развеять его не составит труда. Или всё же теплится в вас желание связать себя узами Гименея?

— Наши сердца давно нашли своих избранниц, да вот беда – судьба супротив нас, не позволяет быть вместе, — отозвался за нас Алексей. — Мы лишь хотели срубить эту избу, дабы поднести её в дар Агафье и Дарье… А после – раствориться в трясине болот, сымитировав свою погибель. Девки молодые, отцовскому слову поверили, решили, что так будет лучше.

— Что ж, ваши умения полезнее, чем ваша вина. Алексей, Максим, освобождаю вас от клятв, данных перед этим змеем, — промолвил граф, в голосе которого сквозила сталь. — Однако, бегство ваше не останется безнаказанным. Будете трудиться в моем графстве, пока не искупите вину. Условия будут суровы, но справедливы. Поразмыслите над своим поведением и цените этот шанс, который я вам дарую.

Он вновь обратил свой взор к старосте, чьё лицо посерело от страха.

— Приведите сюда палача! Пусть преподаст ему урок, дабы другим неповадно было обманывать меня или попустительствовать обману.

Два дюжих стражника, словно коршуны, подхватили обмякшего старосту и поволокли его прочь, невзирая на отчаянные вопли его дочерей о милосердии. Граф же наблюдал за этой сценой с непроницаемым, словно высеченным из камня, лицом.

Затем, повернувшись к нам, он едва заметно кивнул головой.

— Вы оба проявили великодушие, не воспользовавшись своим положением. Это достойно всяческого уважения. Ступайте, но о побеге забудьте. Хватит с вас приключений. И помните: честность и порядочность – лучшие союзники в любой жизненной ситуации.

Мы склонились в благодарственном поклоне и поспешили покинуть зал, ощущая на себе его пронзительный взгляд, словно клеймо.

Вырвавшись на свежий воздух, обменялись взглядами. Общее облегчение смешивалось с горечью от увиденного. Судьба старосты была предрешена – ему предстояло испить чашу боли, ощутив на своей спине свист плетей. Девушек же эта участь миновала. Оставалось лишь надеяться, что староста сможет заслужить прощение графа и начать жизнь с чистого листа.

—Работать на него — всё равно что сменить одну клетку на другую,—задумчиво сказал Алексей.

—Но хотя бы Дарья и Агафья будут свободны,—закончил я мысль.

_________________

Твой лайк — как аплодисменты, а подписка — лучший комплимент. Спасибо, что ты здесь!😊