Глава 17. Тени под святочными свечами.

Деревня оживала, и люди потянулись в неё, словно к родному очагу. Не прошло и недели, как в наших краях появился молодой священник. Мы, движимые желанием помочь, взялись за обустройство церквушки: подлатали потрескавшиеся стены, вставили новые окна, а взамен тусклого стекла сотворили дивный витраж, преисполненный света и красок. Выпрямили покосившийся крест, дабы он вновь гордо взирал на небеса. И, конечно же, отлили новый колокол, чей звон должен был разнестись по округе, возвещая о новой жизни.

Скрип половиц под ногами священника разносился гулким эхом под сводами обновлённой часовни. Отец Прокопий, истончённый постом и бледный, словно зимний месяц, провёл костлявым пальцем по витражу. В цветном стекле жил северный зверь – синий медведь, выуживающий рыбу из реки, сплетённой из зелёных осколков.

— Диво дивное… — прошептал он, и его голос, закалённый молитвами, дрогнул, словно первый ледок. — Говорят, патриарх подобные окна видывал в самой Киево-Печерской лавре. Откуда у вас такое умение?

Алексей, прикинувшись простаком, ловко подсунул священнику кружку дымящегося сбитня:

— Деды сказывали, батюшка. Бежали от ляхов, секреты с собой принесли. Давно это было…

Поп вперил изучающий взгляд в крест над алтарём. Отлитый из сплава, похожего на нержавеющую сталь, он, вместо традиционного восьмиконечного, напоминал скорее меч, вонзённый в языки пламени.

На колокольне, куда мы забрались чинить прогнившие балки, я небрежно указал на узорчатый язык колокола:

— Добавил немного серебра в бронзу. Звон чистый… как слеза.

— Чище, чем нужно, — глухо отозвался Алексей, окидывая с высоты взглядом нашу притихшую избу.

Всё это время Алексей выхаживал Семёна, паренька, которого Сидор Игнатьич подобрал на большой дороге, неподалёку от деревни. Благодаря его чудо-чемоданчику, ногу мы парню спасли. Но, дабы исцеление не выглядело чересчур скорым, выставили мощность на минимум. Биостанция сама распределяла лечебную жидкость, так что полное выздоровление ожидалось недели через три.

Святки в деревне начались с первым, гулким ударом колокола в часовне. Невелик он был, но для нашей деревни значил многое. На улице вспыхнули костры, чьё пляшущее пламя лизало ночную тьму, оставляя на снегу зловещие багровые отблески. Дети, закутанные в заплатанные тулупчики с чужого плеча, носились с берестяными фонариками, чьи узоры из процарапанных оленей и звёзд рождали на сугробах дрожащие тени. Избы утопали в густом дыму печных труб, перемешанном с аппетитными запахами имбирных пряников, жареной баранины с тмином и терпкого кваса, который старуха Матрёна настаивала на изюме и хрене. Но для нас с Алексеем праздник обернулся новой головоломкой: пустые грамоты купца лежали на столе, словно нерешённый ребус, а за окном, в какофонии смеха колядовщиков, нам чудился зловещий шёпот болотных духов.

— Макс, давай честно — я в исторических документах как свинья в апельсинах, — Алексей живописно развалился на лавке, вертя в руках гусиное перо. Чернильница с самодельными чернилами из дубовых галлов, источая терпкий запах уксуса и тайны, теснилась рядом. — Вот пишем, что ты «Максим Петрович, кузнец из Архангельска». А если супостат спросит, какую сталь в поморских кузницах куют? В XVI веке там щиты клепали из сыродутного железа, а не дамасскую сталь выковывали!

Я вздохнул, разглядывая водяные знаки на пергаменте. В углу красовался герб Архангельска — корабль с парусами, но вместо мачт какой-то шутник дорисовал рожки, превратив судно в дьявольского козла. За стеной взвизгнула гармошка: девки начинали танец, стуча каблучками по половицам. Их смех звенел, как колокольчики на дуге, но в нём слышалась тревога — будто чувствовали, что за праздником крадётся беда.

— Тогда пиши «водяной мастер из Гданьска». Там портовый город, технологии на заморском уровне. Скажем, бежали от шведской агрессии…

— От шведов? — Алексей скептически фыркнул, макая перо в чернила. — А если поинтересуются, как по-шведски «спасите, я мастер»? Или чем балтийский сланец от уральского отличается? Да мы даже не ведаем, кто сейчас восседает на престоле в Стокгольме!

Вечером деревня гудела, словно растревоженный улей. Девки в венках из засушенных васильков водили хороводы, распевая залихватскую колядку: «Уродилась коляда накануне Рождества!». Подгулявшие мужики с азартом сходились в кулачных боях за околицей, а мы с Алексеем, закутанные в заячьи тулупы, сидели на обледенелом брёвнышке у проруби. Лёд под нами предательски поскрипывал, будто кто-то настойчиво стучал снизу. Из-за леса доносились дикие крики ряженых — «козу» водили, наводя ужас на детвору. Её рогатая маска, выхваченная пляшущим светом факелов, зловеще мелькала меж деревьев, словно призрак из потустороннего мира.

— Слушай, — Алексей вдруг хрипло крякнул, извлекая из кармана засаленную ампулу с полустёртой этикеткой «1984». — А что, если в грамотах указать, что мы… раскольники? Бежали от гнева Никона, скрываемся в глуши. Так и знания наши спишем на «старую веру». Дескать, прадеды научили печи класть по-древнему, чтоб тепло держали три дня!

— Гениально, — я едва не выронил ковш с горячим сбитнем, который Дарья украдкой сунула мне. На дне ковша покачивалась сосновая шишка — примета святок: мол, кто выпьет до дна, тот скоро женится. — Только раскольников тут развелось, как блох у дворового пса. Намедни сам священник из уезда приезжал — всех подряд в избе к образам подводил: «Крестись двуперстно — а не то в огонь!». А наш-то купец, поди, с самим владыкой знается…

Наш разговор прервал елейный, до боли знакомый голос:

— Небось, о вольной жизни мечтаете? — Из-за угла избы, словно из-под земли, вырос Сидор Игнатьич, неспешно жуя медовый пряник в форме конька. На его бобровой шубе поблескивал морозный иней, словно он только что выбрался из сумрачного болота. — Документики-то подписали? А то, слышал, стрелецкие головы в волости лютуют, вынюхивают, кто грамоты фальшивые печатает…

Мы онемели. Купец лицемерно усмехнулся, доставая из-под шубы свиток, перевязанный траурной черной лентой. На сургучной печати — двуглавый орёл, но вместо скипетра и державы в когтистых лапах — извивающиеся змеи.

— А я вам подарочек к Святкам привёз. Ревизская сказка за 1695 год. Читайте на досуге — там предки ваши, «Максим Петрочив» да «Алексей Николаевич», упомянуты. От чумы, сказывается, померли… вон, даже могилки в записи указаны, чтоб не забывали.

Внутри, среди скрупулезно выведенных списков умерших, зловеще красовались наши имена. Купец подмигнул, лукаво кивая на костёр, где весело горела солома с чьей-то старой обуви:

— Теперь вы, можно сказать, законные покойники. Осталось всего ничего — избу мне добротную построить…

Когда он растворился в пьяной толпе, Алексей с отвращением сплюнул в прорубь. Вода вздрогнула, и на мгновение показалось, что в ледяной глубине мелькнуло искажённое гримасой лицо с горящими глазами.

— Три года, Макс. Через три года ему мало будет избы — потребует целый дворец. Со светом без свечей и лифтом заморским.

— Или мы его опередим, — я с яростью разорвал проклятую ревизскую сказку, бросая клочья в ненасытный костёр. Пламя жадно слизало чернила, а вдалеке зловеще завывала «коза» — словно сама судьба издевательски смеялась над нами. Из леса донёсся протяжный вой — то ли ветер, то ли дикий зверь, то ли голос, застрявший в изломах времени.

Но Святки только начинались. Дарья и Агафья, завернувшись в платки с вышитыми оберегами, крались в баню за околицей. В руках у Агафьи — медное зеркало, подарок Алексея. Дарья несла свечи из воска, что Максим подарил перед Святками.

— Тсс, — Агафья прикрыла рот сестре ладонью, — а ну как духи услышат...

В бане, где стены пропахли дымом и ворожбой, они поставили зеркало меж двух свечей. Лица девушек дрожали в отсветах, как в подводном царстве.

— Лей, — прошептала Агафья. Дарья вылила расплавленный воск в чашу с ледяной колодезной водой.

Воск застыл в форме ворона с распахнутыми крыльями. Но когда Агафья поднесла фигурку к свече, тень на стене стала иной — два силуэта, мужских, падали в чёрную яму, а над ними кружили птицы с человеческими лицами.

— Мёртвые... — Дарья вжалась в стену. — Наши суженые... смерть их взяла?

Агафья, бледнея, повернула зеркало. В нём, вместо их отражений, метались огни — то ли факелы, то ли вспышки чего-то страшного и незнакомого.

— Это болото их заберёт! — Агафья швырнула зеркало в угол. Оно не разбилось. — Надо батюшке сказать, нельзя их больше отпускать туда.

Дарья забилась в истерике, шепча молитвы, которые путались в голове от страха. Агафья, собрав остатки мужества, подхватила сестру под руку и поволокла из проклятой бани. На улице, в морозном воздухе, стало немного легче дышать. Но увиденное преследовало, словно липкий кошмар.

В это же время в избе Алексея моментально стало зябко, несмотря на трещавшую печь. Циничные слова купца звучали набатом, а ревизская сказка, пусть и обращённая в пепел, продолжала нестерпимо жечь память. Мы оказались в коварной ловушке, искусно сплетённой из прошлого и настоящего, где каждый опрометчивый шаг мог стать роковым. Святки, время гаданий и чудес, вмиг превратились в зловещее предзнаменование неминуемой беды.

________________

Твой лайк — как аплодисменты, а подписка — лучший комплимент. Спасибо, что ты здесь!😊