Глава 21. Первая деревня: Чёрный колодец

Утро вползло ко мне вместе с тягучей болью в мышцах, словно ночью по моей бренной плоти прошёлся гусеничный трактор. Солнце, пробиваясь сквозь узкие глазницы ставней, вычерчивало на глиняном полу полосатые, словно выжженные, шрамы. Я провёл ладонью по липкой от пота шее – сон об Алёне всё ещё клубился в воздухе, как едкий дым после костра. Она манила меня сквозь пелену полузабытья, её пальцы призрачно сплетались с моими, а губы источали терпкий аромат горькой полыни. Алёна – бледная тень Лилии, её точная копия. От этого сон казался пугающе реальным. Я проснулся с пересохшим горлом и сосущей пустотой внизу живота. Одиночество – вот он, лучший яд, медленный и беспощадный.

На улице воздух обжёг лёгкие не печной лаской дымка, а едкой, костяной гарью, словно в огромном кострище догорали кости, а не солома. У края колодца, словно вороньё на падали, толпились жители деревни. Среди них выделялся мальчишка лет семи – исхудавший, в грубой рубахе до колен, его лицо казалось вымазанным вареньем из чёрной бузины. Багровые пятна пульсировали на его шее, сплетаясь в причудливые узоры, напоминающие древние руны. Он не плакал, лишь смотрел сквозь толпу пустыми, потухшими глазами, шепча, словно заклинание: «Чёрный… чёрный…»

– Чума? – Алексей нахмурил брови, и экран его чемоданчика вспыхнул тревожным жёлтым светом. Никто, кроме него, не видел, как прибор зажужжал, словно разъярённая оса, жадно анализируя частицы в воздухе. Пальцы Алексея нервно подрагивали.

– Яд. Вода гниёт, – отрезал он, поворачиваясь к старосте, чья борода тряслась в унисон с дрожащими коленями. – Там что-то умерло.

Граф, до этого безучастно наблюдавший за происходящим, приподнял бровь в немом вопросе.

– Волк… – прохрипел старик, осенив себя крестным знамением. – Упал с обрыва, пробил крышку… Божья кара за грехи наши.

Я фыркнул, закатывая рукава. Алексей уже разматывал трос – тонкий, как паутина, но прочный, способный выдержать вес бронированного дрона. Его поверхность переливалась зловещим блеском мокрой стали.

Волк оказался огромным, чудовищным зверем, его шерсть слиплась в чёрные, зловонные сосульки. Когда смрадную тушу вытащили на свет, воздух содрогнулся от тошнотворной вони – приторно-сладкой, как испорченный мёд, с едкой примесью серы. Женщины заголосили, пряча испуганных детей за подолы своих юбок. Алексей, побледнев, вынес вердикт: труп необходимо сжечь.

Граф, до этого хранивший молчание, вдруг оживился, словно пробудился от долгого сна.

– Так, чего встали столбом? Разводите огонь! Что дальше? – он уставился на нас, ожидая ответа.

– Я спущусь в колодец и всё вычищу, – спокойно ответил я, отгоняя противную дрожь внутри.

Внизу, на дне колодца, я бросил в воду таблетку, разработанную Алексеем. Она зашипела, как разъярённая змея, окрашивая воду в зловещий нефритовый цвет. Вода очищалась на глазах, и пока этот ядовитый коктейль бурлил, я прикрепил к стене колодца самоочищающийся фильтр. Благодаря переносной мини-лаборатории и моим скромным познаниям, фильтры стали компактными и лёгкими.

Выбравшись наружу, я увидел в глазах жителей только страх.

– Воду очистил, теперь её можно пить, – заверил я их.

Алексей тем временем уже осмотрел большую часть людей и дал каждому выпить "святой воды" – на самом деле, это был антибиотик в жидкой форме, обогащённый минералами и витаминами.

К закату багровые пятна на шее мальчика побледнели, превратившись в безобидные следы от крапивы.

Мы сидели у костра возле конюшни, бросая в огонь сухие ветки. День пролетел в тревожной суете. Граф был доволен нашей работой. К нашему костру робко подползла девочка с караваем, обсыпанным солью крупнее первого снега. Хлеб был тёплым, будто только из печи, но, когда я отломил кусок, внутри обнаружилась тминная начинка – древний символ защиты от нечисти.

Ночью кинжал гудел, как рация, поймавшая заражённую частоту. Я ворочался, слушая, как Алексей бормочет во сне: "Не ходи туда…" А на рассвете мы нашли её – ворону с крыльями, вывернутыми под неестественным углом, будто их скрутили кузнечными клещами. Перья были покрыты липкой слизью, источающей тошнотворный запах медного купороса. Я, сжав челюсти, прошептал:

– Кто-то целенаправленно вредит жителям этой деревни.

– Нужно рассказать об этом графу. Пусть решает, что делать. Это его земля, он в ответе за этих людей.

Страх поселился в моём сердце ледяной змеёй. Не страх смерти, а страх за этих людей, за их наивную веру в добро, которое так легко растоптать. Смотреть в их полные надежды глаза и знать, что где-то рядом притаился злой умысел, готовый обрушиться на них всей своей грязной мощью, было невыносимо.

С графом нужно было говорить осторожно. Он, конечно, хозяин этих земель, но его взгляд на мир мог быть оторван от суровой реальности. Для него всё это, скорее, сложная шахматная партия, а не жизни простых крестьян. Как достучаться до его сердца? Как заставить его понять, что речь идёт не о политических интригах, а о человеческих страданиях? Я пока не знал. Доверия к нему пока нет.

Весть о мёртвой вороне, искалеченной и осквернённой, словно плевок в лицо самой жизни, поразила графа. Я увидел в его глазах тень беспокойства. Он слушал молча, сцепив руки за спиной, и только бледность его лица выдавала скрытое волнение.

– Нам нужно действовать быстро, – произнёс он, и в его голосе появилась сталь. – Я созову совет. Мы должны выяснить, кто стоит за этим злодеянием, и остановить его, чего бы это ни стоило.

Его слова прозвучали обнадеживающе, но в глубине души я чувствовал, что этого недостаточно. Нужно было не только найти виновного, но и защитить этих людей от новых бед, стать для них щитом в этом мире, полном жестокости и несправедливости.

– А пока я оставлю несколько людей для охраны.

– Хорошо было бы в каждой деревне такую охрану, – скромно предложил я.

– Хороший совет, думаю это можно сделать. Как приедем в поместье, соберу людей и направлю. Да и в самой деревне найдутся те, кто захочет защищать своих.

Вечернее небо над деревней сгустилось, как старая кровь. Граф, отдав распоряжения, удалился в свои выделенные старостой покои. Мы остались у костра, где пламя трещало, будто пересказывая сплетни веков. Алексей смотрел на сканер, тыча в него пальцем, что-то изучал. Я молчал, чистя клинок кинжала тряпицей, пропитанной маслом с запахом миндаля. Я чувствовал, как под кожей ползет холодок — будто кто-то провел по позвоночнику лезвием.

— Ты видел, как вода в колодце пузырилась? — внезапно заговорил Алексей, не отрываясь от прибора. — Фильтр-то работает, но... — Он поднял флакон с пробой воды. Внутри плавали микроскопические черные точки, словно песок из глубин космоса. — Кто-то специально скидывает всю гадость в колодец.

Я резко поднял голову. Мой кинжал, лежавший на коленях, издал низкий гул. В тот же миг из темноты донесся хруст ветки. Мы замерли. За пределами круга света, где клубился туман, что-то шевельнулось.

— Вылезай, — бросил я, вскинув кинжал.

Из мрака вышла старуха — сгорбленная, в платке, расшитом обережными узлами. Ее глаза, мутные, как болотная вода, уставились на нас.

— Чёрный колодец... — прошипела она, показывая беззубый рот. — Он не простит.

— Кто? — я встал, но Алексей схватил меня за рукав.

— Мартин, — прошипел староста, сжимая кулаки. — Год назад его прогнали из деревни. Поклялся, что мы все сгниём за то, что Анну ему не отдали...

Старуха закачалась, напевая что-то на языке, похожем на скрип несмазанных колес. Из складок её юбки выпал сверток — тряпка, пропитанная тем же липким веществом, что было на вороне. Внутри лежала кость, покрытая резьбой в виде спиралей.

— Бегите, пока не поздно, — она повернулась, растворяясь в тумане. — Он уже здесь.

— Первая красавица, чьи косы цвета спелой пшеницы сводили с ума полграфства. Она вышла замуж за кузнеца, а Мартин, сын лесника, после скандала исчез в чащобе. Волк в колодце — его рук дело, — вышел на свет староста и говоря каждое слово шёпотом. — Тушу подбросил, чтоб воду отравить. А раньше скот резал, амбары поджигал...Настоящий злодей. А это его мать, совсем из ума выжила, старуха.

— Психопат, а не злодей, — проворчал Алексей, вытирая пот. — Вода сейчас чистая, но, если не остановить его, подкинет новую падаль.

— Театрал, — фыркнул я. — Но глуп. Покажи Мартина, — сказал я кинжалу, в надежде, что покажет. И кинжал приятно заурчав, показал мне красную точку на местности. В лесу близь деревни.

Мы двинулись до рассвета к лесочку. Самодельная палатка пряталась за большим камнем. У берёзы валялись кости животных, а в луже крови на камне ржавел нож с инициалами «М.Л.». Всё пахло дешёвым самогоном и злобой.

Мартин спал на тюфяке из соломы, обняв потрёпанную куклу, чьи волосы напоминали пшеничные косы Анны. Проснулся, когда я приставил кинжал к его горлу.

— За что? — хрипел он, вырываясь. — Она должна была быть моей! А они... они назвали меня грязным оборванцем!

— И ты убивал коров? Травил детей? — я схватил его за ворот.

— Пусть узнают, каково терять всё! — заорал он, и в его глазах заплясали безумие и самогон.

Граф, прибывший с охраной, холодно осмотрел пленника:

— Суд графства решит вашу судьбу.

По дороге в тюрьму Мартин выл, как затравленный зверь, проклиная Анну, деревню и весь белый свет. А я смотрел на дымок над избами и думал, как легко злоба превращает обиду в яд. И как важно вовремя вытащить занозу из сердца, пока она не отравила душу.

— Щит не понадобился, — усмехнулся я.

— Зато антидот сработал, — добавил Алексей, показывая флакон с нейтрализатором. — И людям, и водам.

На обратном пути мы встретили Анну. Она несла ведро воды из колодца, её лицо было спокойно.

— Спасибо, теперь наша жизнь будет спокойной, — кивнула она, и в её глазах не было ни страха, ни триумфа. Только усталая грусть.

Колодец больше не будут называть Чёрным. Но тень Мартина ещё долго будет мерещиться жителям в треске сучьев за окном, пока время не затянет раны, как земля — старые могилы.

Распрощавшись с жителями этой деревни, мы поехали дальше. На встречу приключениям и подвигам.