Глава 22. Вторая деревня: Мельница и молчание

Телега, словно взбесившаяся кобыла, подпрыгивала на ухабах, норовя вытряхнуть графа Дмитрия, меня и Алексея в дорожную жижу. Лес по обе стороны дороги ощетинился колючими лапами елей, цеплявшимися за низкие облака, словно скрюченные пальцы утопленников. Алексей, сидя спиной к кучеру, извлек из-под полы потемневшую от времени гармонь.

— Может, развею тоску наигрышем, а то скрип колес душу выворачивает? — предложил он, но граф лишь сумрачно нахмурился, буравя взглядом дорогу. Тяжелая трость с набалдашником в виде волчьей головы нервно выстукивала дробь по дну телеги.

Я съежился от пронизывающего ветра, чувствуя, как холод просачивается под кожу. Воздух был пропитан запахом прелой листвы и едким дымом тлеющего торфяника. Впереди, за крутым поворотом, показалась деревня – покосившиеся избы, словно пьяные, жались друг к другу, а над ними, как зловещий колосс, возвышалась мельница. Ее крылья, как костлявые пальцы мертвеца, впивались в облака, пытаясь удержать падающее небо.

Чем ближе мы подъезжали к поселению, тем плотнее становилась тишина, давящая, словно плита. Даже птицы примолкли, словно опасаясь нарушить это скорбное безмолвие. Мельница, огромная, почерневшая от времени, нависала над жалкими домишками, словно каменный исполин, чьи крылья застыли в предсмертной судороге. Собаки не лаяли, куры не клевали зерно. Даже ветер стих, будто сама природа затаила дыхание, ожидая расплаты.

У распахнутых ворот нас встретил старик в добротном кафтане, отороченном лисьим мехом, явно не по средствам обветшавшей деревне. Его лицо было исчерчено глубокими морщинами, словно корой древнего дуба, а из-под нависших бровей сверкали острые, недобрые глаза.

— Не нами заведено, не нам и поправлять. Мельница — она как душа человеческая: захотит — запляшет, захотит — замрет, — проскрипел он, не удосужившись представиться. Голос его звучал, как ржавый засов. — Мука вся вышла. Живем на старых запасах.

Граф, не отрывая взгляда от старика, с нажимом спросил:

— Ты, Иван, присягал моему отцу на кресте. Где честь твоя? В чем причина поломки? Где отчёты о поставках леса?

Староста избегал смотреть на детей, которые окружили нас кольцом, а его пальцы всё время теребили серебряный крест.

— С тех пор как ваш батюшка почил, все пошло прахом, — прохрипел он, и в его голосе сквозила такая безысходность, что даже Алексей на время забыл про свою гармонь.

Внутри мельницы пахло сыростью и гниющим зерном. Мешки с мукой, покрытые зеленой плесенью, валялись в углу, словно погребенные под саваном тела. Алексей провел пальцем по закопченной стене, оставив грязный след.

— Пожар был? — спросил он, староста лишь утвердительно кивнул головой.

После осмотра мельницы мы возвращались в телеге, погруженные в тягостные думы. Атмосфера деревни была пропитана унынием, словно густым, липким туманом. Природа словно замерла в тоскливом ожидании зимы, обманывая надежды на скорую весну. Не март стоял на дворе, а промозглый ноябрь с его свинцовым небом и голыми, корявыми ветвями. Все вокруг казалось унылым и заброшенным, будто сама земля оплакивала какую-то невосполнимую утрату.

У дома старосты, покосившейся лачуги с облупившейся краской, мы остановились. Здесь, на этом мрачном перекрестке судьбы и отчаяния, мы решили обсудить увиденное, попытаться нащупать хоть какую-то нить, способную вывести из этого хаоса. — Что же это творится? — нарушил гнетущую тишину граф, и в его голосе сквозила хриплая усталость. Он обвел нас взглядом, словно ища в наших глазах искру надежды, но находил лишь отражение собственного страха и растерянности.

Алексей, всегда молчаливый и рассудительный, лишь покачал головой, словно отказываясь верить в происходящее. Я, обычно полный энтузиазма и энергии, стоял понуро, уставившись в землю.

Мы чувствовали, как над деревней нависла какая-то зловещая тень, высасывающая жизнь из всего живого. Местные жители, некогда веселые и жизнерадостные, теперь бродили по улицам, словно призраки, с потухшими взглядами и опущенными плечами.

– Максим, можно ли починить мельницу? – спросил у меня граф.

– Нет ничего невозможного, – ответил я.

- Тогда я прошу тебя помочь этой деревне, - начал говорить граф, но я уже и сам обдумывал план.

Починить мельницу мне было не сложно. Можно её усовершенствовать немного, чтобы не бросалось в глаза.

- Не нравится мне этот староста, - сплюнул на землю Алексей. Слишком богато разодет, с учётом того, в каком унынии деревня. Я пока осмотрюсь тут.

Мы разошлись в разные стороны: я – к мельнице, Алексей – к жителям, а граф – к старосте, проверять бумаги. Деревенские бабки, обступив меня на подходе к мельнице, голосили о проклятии. Но я, с искрой безумия в глазах и гаечным ключом наперевес, зарылся в нутро мельницы, словно хомяк в закрома.

Я забрался под механизм. Деревянные шестерни были источены жуком-древоточцем, а оси смещены – явно не случайность.

— Кто-то подпилил балки, — пробурчал я, вылезая с лицом, измазанным сажей. — Тут не просто поломка. Саботаж.

У меня оставались последние слитки металла, думаю, кузнец сможет выплавить нужные мне шестерни. Кузнец молча взял мой чертёж, внимательно осмотрел слиток, оценивая качество металла, и принялся за работу. На счастье, в сумке завалялся подшипник – хорошо, что я его не выбросил! Он идеально подойдет к механизму.

Оставалось последнее, самое сложное – установить каменные клинья вокруг оси, чтобы предотвратить смещение. Нужен песчаник с кварцевым песком и водой для шлифовки поверхности. К счастью, все это нашлось в заготовках у кузнеца – оказывается, он уже давно вынашивал планы по улучшению мельницы и делал все по наитию. Я проверил ровность жернова с помощью деревянного угольника и отвеса, подробно объясняя кузнецу каждый свой шаг, а он впитывал новые знания, словно губка. К утру мельница ожила, зажужжав, словно пчелиный рой. Довольный, с чистой совестью, я отправился к графу докладывать о проделанной работе. Проходя мимо амбара, я заглянул в приоткрытую дверь ради любопытства. Там пахло сыростью и прелью. Луч света из щели выхватил неровный контур под соломой — дубовые балки с графской печатью. "Так вот куда делся лес", — проворчал я, скидывая гнилое сено.

Застал графа в компании Алексея. Пока граф копался в учетных книгах, где цифры были безбожно завышены «для отчетности», Алексей обошел деревню. В избе у пряхи Матрёны он обнаружил ребенка с раздувшимся от голода животом – верный признак голодной болезни.

— Староста раздавал зерно «из милости», но брал за это последние гроши с людей…Я жителям раздал травы от боли в животе и от жара.

— Я обнаружил в амбаре дубовые балки – те самые, что якобы «сгорели». Они помечены графской печатью.

— Воровал лес, продавал купцам, — догадался граф. — А мельницу сломал, чтобы скрыть недостачу.

На рассвете, когда заря окрасила небо багрянцем, граф созвал сход. Староста, бледный, словно саван, попытался раствориться в предрассветной дымке, но Алексей перехватил его у самой проруби, словно тень, вынырнувшая из ледяной воды.

В просторной горнице, освещенной лишь тусклым светом факелов, собрались мужики, их лица изрезаны морщинами забот и недоверия. Граф, возвышаясь над ними, словно дуб над пожухлой травой, обвел взглядом присутствующих. В его глазах, обычно теплых и приветливых, сейчас плескалось стальное напряжение.

Напряжение висело в воздухе, густое и осязаемое. Каждый ждал слов графа, каждый надеялся на чудо, на облегчение своей участи. Лишь треск поленьев в камине нарушал тишину, да тяжелое дыхание мужиков, словно загнанных зверей.

— Ты не просто вор, ты – могильщик, — прогремел голос графа, указуя на исхудавшего ребенка, дрожащего от озноба. — Твоя алчность – их смертный приговор. И для чего всё?

— Я боялся, что вы узнаете о сделках с купцами — дуб шел на гробы для богатых горожан, пока мор косил деревню. А зерно я продавал в обмен на серебро, чтобы бежать в город.

Граф сорвал с Ивана цепь.

— Твоё серебро станет гвоздями для мельницы, — сказал он, и народ замер, услышав в его голосе звон стали

Когда Ивана, закованного в кандалы, уводили прочь, из толпы, словно проснувшийся от долгой спячки медведь, выступил кузнец Ермолай, молчавший годами. Его могучая фигура, обтянутая грубой кожей, возвышалась над притихшим людом, словно дуб над пожухлой травой.

— Кто ж теперь за старшего будет?

Граф окинул взглядом Ермолая, ища в его глазах лишь тень сомнения. Но там, словно в зеркале, отражалась стальная решимость и незыблемая воля.

— Ты и будешь, Ермолай. Люди о тебе доброе слово молвят. Служи верой и правдой. Солдат оставлю для охраны. Зерно отправлю тебе по приезду в поместье.

Ермолай молча поклонился, принимая ношу ответственности. Он знал, что времена настали тяжелые. Голод и болезни косили народ, а граф, хоть и справедливый, был далеко, в своем неприступном замке. Придется ему, кузнецу, ковать не только железо, но и судьбу целого села.

В тот же вечер, собрав жителей на площади, Ермолай заговорил, его голос, обычно тихий, звучал теперь громко и уверенно. На руке у него был графский перстень. Он рассказал о том, что ждёт их деревню в будущем. Люди слушали, затаив дыхание, в каждом слове Ермолая чувствуя надежду на спасение. Впервые за долгое время в их сердцах затеплилась искра веры в лучшее будущее.

Попрощавшись с народом, мы двинулись в путь. До графской усадьбы оставался еще целый день утомительной езды. Скоро скитаниям придет конец… Так, наивно, мы тогда полагали.