Глава 27. Технарь и кузнец

Солнечный зайчик, укравшись в щель между ставнями, нагло уселся мне прямо на веко, вырвав из объятий сна. Недовольно ворча, я перевернулся на другой бок. Пусто. Алексея уже и след простыл – верно, у Марьи хлопочет, по хозяйству помогает.

Потянулся, ощущая, как костяшки хрустят, словно старые половицы под ногами. "Сегодня мой день", – подумал я. Печь нужно довести до ума, сарай подлатать, да и кузнеца найти, без его молота я как без рук. На столе белела записка, короткая весточка от Алексея: граф вызвал на осмотр Анны. "Эх, Леш, не позавидую, – усмехнулся я про себя, – у того «пациента» видок покруче кремлёвских стен будет".

Вышел на крыльцо, жадно вдохнул утренний воздух – пахнет дымом, смолой и… надеждой? Да, именно ею. Словно сам лес шептал, чуть слышно, заговорщицки: "Давай, технарь, покажи, на что способен".

Первым делом нырнул в сундук с болотными "подарками". Извлек оттуда спираль ауроралиса – ту, что поменьше, но зато с переливами, словно перламутровая пуля. Нужно глину для печи улучшить, а то вчерашний замес весь трещинами пошёл, хоть плачь.

Присел на корточки у кучи песка за сараем, бережно стал вживлять спираль, словно драгоценный артефакт. Аккуратно, по спирали же, чтобы частицы равномерно распределились, как по велению волшебства. Наука простая, как грабли: ауроралис, словно катализатор, в разы повышает пластичность. В 2025-м я бы это на 3D-принтере напечатал, а тут хоть в средневекового алхимика превращайся.

— Ты чё делаешь? — раздался над ухом Васькин голос, от которого я чуть не подпрыгнул. Обернулся – стоит, сопит, в руках пустое ведро болтается.

— Насыщаю песок кислородом, – выпалил я первое, что пришло в голову, присыпая спираль песком. – Чтобы глина крепче стала, будто камень.

— А это правда помогает?

— Ага. Вот увидишь – печь теперь вечность простоит, – заверил я мальца.

Малыш присел рядом, увлечённо наблюдая за моими манипуляциями. Для вида пришлось пошебуршить песок, делая вид, что творю нечто важное.

— А можно мне тоже? — ткнул он пальцем в песок, загоревшись желанием приобщиться к таинству.

— Давай лучше ты не будешь пачкать руки, а то мамка ругать будет, – хмыкнул я, зная, как Марья не любит грязные ладошки.

Васька насупился, но спорить не стал. Знал, что мамка пощады не даст. Отправил его за водой, а сам продолжил колдовать над песком. Смешал, повертел, для верности сплюнул – старая примета. Готово!

Пошёл в сарай, достал лопату и корыто. Глину месить – дело муторное, как перебирать чётки, но необходимое. Сгрёб песок в телегу, глину сверху. Добавил в глину толчёный уголь — пусть думают, что это “деревенская магия”, а не наночастицы ауроралиса.Замешал водой из колодца. Жижа получилась знатная – как густая сметана, хоть ложку ставь.

Затолкал корыто к печи. Та стояла, словно огромный каменный зверь, полуразобранная, ощетинившись кирпичами. После моих вчерашних экспериментов она напоминала ракету «Протон» после неудачного старта – трещины, копоть, дымище. Но теперь, с "кислородным" песком, дело пошло куда веселее. Замесил глину, добавил песок, любовно вымешивая, словно тесто для пирога. Зачерпнул глину мастерком и начал аккуратно замазывать щели, лаская каждую трещинку.

Васька вернулся, принёс воды, поставил ведро рядом и принялся наблюдать за моей работой, не отрываясь, словно завороженный. Я, стараясь не обращать на него внимания, продолжал колдовать над печью, как шаман над жертвенным костром. Глина схватывалась мгновенно, словно живая, а поверхность становилась гладкой, будто бетон после шлифовки. Ауроралис явно работал – пластичность материала была просто на высоте. Закончив, отступил на шаг, чтобы оценить результат. Выглядело неплохо. Если всё высохнет как надо, то печь и правда простоит вечность, радуя своим теплом не одно поколение. Здесь даже элементарный шуруп — роскошь. Вспомнилось, как я в лаборатории спорил с коллегами о термостойкости графена… А сейчас радуюсь, что глина не осыпалась.

Солнце уже припекало вовсю, когда я принялся за сарай. Доски прогнили, крыша прохудилась – жить можно, конечно, но как-то не комильфо, словно в дырявом корыте плыть. Инструменты старые – пила тупая, молоток гнутый, как будто им гвозди выковыривали. "Эх, где мои современные гаджеты?", – вздохнул я про себя. "Ладно, и так сойдёт". Нашёл более-менее целые доски, начал латать дыры, словно штопать старую одежду. Васька всё ещё крутился рядом, то подаст гвоздь, то попросит попить, словно маленький шмель вокруг цветка. Парень явно заскучал без дела.

К обеду сарай был более-менее в порядке. Не идеал, конечно, но хоть дождь не будет заливать, как из ведра. Вытер пот со лба, осмотрелся. Что дальше? Кузнец! Без него никак, словно без правой руки. Наша деревня небольшая, кузнец всего один, и тот вечно занят, как пчела в медовый сезон. Но надо идти, уговаривать, лестью и правдой.

Попросил Васю присмотреть за хозяйством и отправился в путь. До кузницы топать минут десять, зато прогуляюсь, развеюсь, как дым по ветру. По дороге встретил Марью. Она несла два полных ведра воды, согнувшись под тяжестью ноши.

— Здравствуй, Марья, – кивнул я.

— Здравствуй, Максим, – улыбнулась она в ответ, и лицо её посветлело. – А Алексей почему не с тобой?

— Да с самого утра у графа, Анну осматривает, – ответил я.

— Да, жалко Анну, хорошая девушка, но родилась слабой, словно хрупкий цветок. Наши лекари не смогли вылечить её хворь, – с грустью поведала Марья.

Попрощавшись, я продолжил свой путь, думая о том, что же там такое стряслось у графа, что даже Алексея вызвали.

Кузницу нашёл по звуку – молот по наковальне лупит, будто метроном апокалипсиса отсчитывает последние мгновения мира. Вошёл, а там мужик с руками, как у Годзиллы, железную полосу гнёт, будто глину мнёт. Лицо в саже, словно измазанное углём, глаза – два уголька, смотрят исподлобья.

— Чего надо? — буркнул, даже не глядя на меня, словно я пустое место.

— Детальку выковать, — вытащил из кармана чертёж скобы для стропил. — Вот такая, с пазами, чтобы бревно держалось крепко.

Кузнец посмотрел на бумагу, будто я ему китайскую грамоту подсунул, нахмурился.

— И чё это?

— Ну… чтобы бревно держалось, — начал я, но понял, что объяснять инженерные расчёты XVI века этому брутальному мужику – дело гиблое. — Сделай как птичье крыло – чтобы воздух под ним гулял, и бревно не гнило.

Мужик хмыкнул, но чертёж взял, повертел в руках, словно оценивая диковинную вещь.

— Завтра будет. А ты кто такой? Чужеземец, слышал.

— Максим. Технарь, — представился я.

— Кузнец Григорий, – ткнул себя кулаком в грудь, как медведь лапой. – Ты, технарь, слыхал, как сталь с медью сплавлять, чтобы прочнее было?

Тут я не выдержал – лекцию о сплавах будущего выдал, словно открыл шлюз знаний.

Григорий слушал, раскрыв рот от удивления, сажа на щеках будто ещё гуще стала, словно он вымазался углём ещё сильнее. Видать, давно ему никто про «молекулярную решётку» не рассказывал, словно он в лесу вырос. Закончил я про «атомные связи» и замолчал, жду вердикта, как приговора.

— Мудрёно, — протянул кузнец, почесав затылок, словно в голове у него ворочались шестерёнки. — Но интересно. Давно такого бреда не слышал. Ладно, скобу сделаю, коли так надо, как ты говоришь. А насчёт стали с медью – приходи завтра, поможешь, вместе попробуем. Может, чего и выйдет, а может, и нет.

Вышел от кузнеца окрылённый, словно после удачной сделки – не зря же мозги коптил, учился. За день устал, как пёс. Вернулся домой, а Васька уже вовсю ковыряется в глине, как будто играет в песочнице.

— Я тут… это… помогаю, — замялся он, увидев мой взгляд, словно пойманный с поличным.

Улыбнулся, махнул рукой:

— Ладно, помогай, маленький помощник. Главное, чтобы мамка не видела, а то будет тебе на орехи.

Вечером, сидя на крыльце, наблюдал за закатом, как солнце медленно тонет в лесу. День выдался насыщенным, как бочка с мёдом, но продуктивным, как хорошо вспаханное поле. Печь почти готова, сарай залатан, с кузнецом договорился, словно выполнил все пункты из списка. Вспомнилось вдруг, как мы с друзьями в гараже ковырялись, чинили старенький «Москвич», обливаясь потом и маслом. Эх, были времена. Ужинали молча. Я – уставший и довольный, как кот после сметаны, Васька – гордый за свою помощь, словно совершил подвиг. Васька уснул прямо на лавке, уляпанный глиной, как маленький поросёнок.

Алексей пришёл от графа задумчивый, словно туча на горизонте. Увидев Ваську, молча взял его на руки и понёс Марье, не говоря ни слова.

Я кивнул ему в знак благодарности, оставаясь на крыльце, наслаждаясь тишиной и прохладой вечера. Алексей вернулся через час, сел рядом, закурил скрутку с крапивой, словно пытаясь успокоить нервы. Молчали долго, каждый думал о своём.

— Ну, как там Анна? — спросил я, нарушив тишину, словно разбив хрустальную вазу.

— Плохо, Максим. Очень плохо, – вздохнул Алексей. – Граф в отчаянии, словно потерял последнюю надежду. Лекари разводят руками, словно признают своё поражение. Я тоже бессилен.

— А что за болезнь? — поинтересовался я.

— Лихорадка какая-то странная. Кожа бледная, как у мертвеца, словно на ней нет ни капли крови. Слабость страшная, словно из неё выпили все жизненные силы. Ничего не помогает, чтобы мы ни делали. И сканеры молчат, словно ничего не видят. Взял на анализ кровь, пробирка выдала, что она здорова, как бык, как будто ничего и нет.

Затянувшись, Алексей выпустил клуб дыма, который медленно растворился в воздухе. В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь треском сверчков, словно они переговаривались между собой.

— Граф предлагал мне любые деньги, лишь бы я вылечил Анну, словно я волшебник. Но я бессилен, как слепой котёнок. Даже не понимаю, что с ней, в чём причина её недуга.

Я задумался. Лихорадка, бледность, слабость… и отсутствие признаков болезни, словно призрак болезни. Что-то тут нечисто, как будто в тёмном лесу.

— Дал ей укрепляющее из чемоданчика, замаскировав микстурой на травах. Может, оно что-то сделает, хоть немного облегчит её страдания.

— Алексей, а ты не думал, что это может быть не болезнь? Может, проклятье какое? Или ещё что-то подобное? — предположил я, вспомнив об Алёне.

— Если бы ты это мне сказал в моё время, я бы тебя в психологический диспансер отправил, без разговоров, как буйно помешанного. Но теперь, может, ты и прав… Может, в этом мире действуют другие законы, нам неведомые.

— Вот тебе и зацепка, — оживился я.

На том и порешили. Ночь выдалась тревожной, словно полотно, сотканное из теней и предчувствий. Во сне вились старинные фолианты, шептали проклятия, и бледная Анна, сотрясаемая безмолвным криком, молила о спасении. Анна растворилась в дымке, уступая место Алёне, а та, в свою очередь, преобразилась в Лилию. Три лика – Анна, Алена, Лилия, но все с лицом Лилии – хороводом кружились вокруг меня. Одна хохотала, заливаясь безумным смехом, другая беззвучно взывала о помощи, и лишь третья тянула ко мне руки, словно моля о единственном: быть рядом, разделить ее участь.