Глава 28: «Колокола, репа и девичьи сердца»

Проснулся я от того, что собственная шея скрипела, словно несмазанная дверь в заброшенном сарае. Голова гудела, будто в ней застрял пчелиный рой.

Сполз с лавки, наступив на сапог, который, кажется, за ночь обрёл собственный интеллект и решил сбежать. Печь моя, гордость инженерной мысли, тихонько потрескивала, словно хихикала над моим состоянием. Огонёк внутри был размером с кошачий зрачок, но ауроралис в кладке мерцал голубоватым — живой, невредимый. "Хоть что-то работает", — подумал я, швырнув в жерло репу. Через минуту выковырял её обратно — чёрную, как обсидиан. Уголь. Идеально круглый, блестящий, хоть в музее современного искусства выставляй. "Ну, хоть жарит быстро", — вздохнул я, подбрасывая её в ведро. Гениально: печь, способная плавить металл, но превращающая овощи в артефакты для рисования.

На столе, под глиняной крынкой, белел хлеб. Алексей, видимо, оставил — знал, что я без завтрака как дрон без батареи. Отломил кусок. Хлеб был грубым, с привкусом дыма и… изюма? "Лёш, ты где тут изюм-то нашёл?" — удивился я, но жевать не перестал. Вкус напомнил мне школьные столовские сухари — такие же древние, но ностальгически уютные. Запил водой из ковша, мысленно благодаря Алексея: хоть и врач, а о желудке друга не забыл.

Выглянул в окно. Деревня просыпалась: куры деловито копошились в пыли, баба Егоровна гнала козу палкой, а Васька, сидя на заборе, пытался поймать солнечного зайчика пустым горшком. "Нормальный денёк", — решил я, отряхивая крошки с рубахи. Сегодня предстояло:

Научить печь жарить что-то, кроме угля.Не опозориться перед кузнецом Григорием.Не умереть от голода, если пункт 1 провалится.

"Поехали", — потрепал я печь по кирпичу, как старого приятеля. Она в ответ выпустила дымок, будто плюнула мне в лицо. Взаимность.

Пять реп и два подозрительных корнеплода, похожих на инопланетные артефакты, уже мирно тлели в ведре, превратившись в коллекцию идеальных угольных сфер. «Нобелевку за пиролиз мне, — подумал я, — или хотя бы грамоту от местных: "За вклад в уничтожение урожая"». Печь пыхтела, довольная собой, а я чувствовал себя котом, который случайно запустил ракету в космос, но не понял, как повторить подвиг.

«Ладно, технарь, — встряхнул я себя, — тут либо физику менять, либо репу есть сырой». Полез в сундук с аномальным хламом. Между ржавым подшипником и куском проволоки нашёл штуковину, похожую на терморегулятор от древнего холодильника, ещё один подарок болота. «Ага, — оживился я, — ты же можешь…»

Прикрутил девайс к печной заслонке, подключил через ауроралисную жилу (технология, которую я подсмотрел в проекции на кинжале по гравитационным плитам из 2315-го) и нацарапал на кирпиче шкалу: «Слабый огонь», «Пироги», «Плавим танки».

Попробовав ещё раз, я достал через три минуты идеально запечённую репу. Правда, ауроралисная пластина под горшком раскалилась так, что дно прогорело, но это мелочи. К репе бы ещё стейка и специй каких-нибудь.

Наконец позавтракав, я, схватив мешок, набил его обломками из сундука: медная проволока, кусочек титана (откуда он здесь?!), ауроралис и болт с надписью "Made in China". "Григорий обалдеет", — усмехнулся я, направляясь к кузнице.

Мешок с металлами за спиной звенел, будто я тащил сокровища пирата — титан цокал о медь, ауроралис шипел, как недовольный кот, а болт «Made in China» отчаянно пытался сбежать через дырку в ткани. «Чуть не забыл главное — харизму», — мысленно напомнил себе, поправляя пояс. Деревня встретила меня привычным хаосом: куры носились от сарая к колодцу, будто их преследовал невидимый лис, а баба Егоровна, сидя на завалинке, мыла репу с таким видом, словно разоружала бомбу.

У колодца, как по заказу, толпились девки — три юбки цветастых, косы до пояса и взгляды острее кузнечных клещей. Рыжая заметила меня первой:

— О-ой, гляньте, строитель-чужеземец! Опять печь латать пошёл?

— Печь? — остановился я, делая вид, что задумался. — Нет, сегодня моя цель грандиознее… Строить двухэтажный дом. Каменный!

Девчонки фыркнули хором, словно гусыни на смех подняли.

— Ка-мен-ный! — передразнила брюнетка с веснушками. — А он крепким будет?

— Проверим? — я сделал шаг вперёд. — Если выдержит мой вес — значит, и ваши сердца выдержат.

— Ай, какой хитрец! — засмеялась рыжая, прикрыв рот рукой. — Ты у нас всем дома перестроишь, да?

— Только тем, кто трижды похлопает, — парировал я. — Или… принесёт мне самый сладкий пирог.

— Пирог? — брюнетка подмигнула рыжей, и та, зардевшись, отвернулась. Чувствую, зацепил. Любят они это — когда с ними не как с пустым местом, когда вызов бросают. А я вызовы люблю. Особенно, если в конце ждет что-то вкусное.

— Ладно, строитель, — брюнетка вышла вперед. — Пирог это мы можем. Только вот, всем построишь? Или ты только языком строишь?

— Всем построю, — пообещал я, подмигнув в ответ. — Главное, чтоб пироги не пригорели. И чтоб начинка была… особенной.

Девчонки захихикали, переглядываясь. Чувствую, закипела работа. Не столько над домом, сколько над пирогом.

— Благодарю, красавицы. Буду ждать ваших пирогов. А теперь извините — мне надо кузнецу мозги взрывать.

— Иди, иди, — махнула рыжая рукой.

Кузница встретила меня гарью и ворчанием. Григорий, стоя спиной, колотил по раскалённой полосе железа, будто выбивал из неё секреты Вселенной.

— Опять с мешком?! — рявкнул он, не оборачиваясь. — Опять дивные схемы принёс?

— Железо, — парировал я, скидывая мешок с грохотом. — И кое-что для эксперимента.

Кузнец обернулся, утирая пот сажей:

— И что это? — ткнул молотом в железки.

— Новый материал, Гриша. Лёгкий, прочный, не боится воды. Привезён мной лично из-за моря.

— Новый… — фыркнул он, но поднял пластину к свету. — А блестит, как зеркало. Ладно, показывай, как это чудо плавится.

Григорий водрузил пластину в горн, подбросив угля. Пламя лизнуло металл, но тот лишь заиграл отблесками. Кузнец нахмурился, добавил жару. Обычно железо сдавалось быстро, но эта заморская диковинка держалась стойко.

— Не берёт, — проворчал он, вынимая пластину клещами. — Упрямая штука. Что за зверь?

— Это титан, — объяснил я, подбрасывая в горн щепотку ауроралиса. Спираль зашипела, выпуская дымок с фиолетовыми искрами. — Представь, будто смешали сталь с перьями птицы. Прочная, но лёгкая. Только плавится не как железо — ей жара побольше да терпения.

Григорий скосил глаз на блестящую крошку, которую я подсыпал в угли:

— А это чё, угольная пыль?

— Морская соль для металла, — соврал я, вращая рукоять мехов. — В дальних странах её в песках находят. Помогает сплавы… э-э… смягчать.

Пламя вдруг вспыхнуло бирюзовым, обняв титан дрожащим заревом. Григорий отпрянул, чуть не уронив клещи:

— Твою ж мать! Огонь-то синий!

— Не бойся, — ухмыльнулся я, — это хороший знак. Значит, металл готов слушаться.

Мы вытащили раскалённый слиток, и Григорий, кряхтя, ударил по нему молотом. Вместо глухого стука раздался звон, словно кто-то ударил по хрустальному кубку.

— Матерь Божья… — прошептал кузнец, заворожённо глядя на вибрирующий металл. — Как колокольчик.

— А теперь добавим меди, — я высыпал на наковальню горсть красных пластин. — Медь даст гибкость, титан — звон, ауроралис… Ну, он просто украсит.

Кузнец, уже забыв про ворчание, ловко сплел два металла в жгут, как косу. Я подбрасывал ауроралисные крошки, и сплав под молотом начинал переливаться, будто в него вплели северное сияние. Титан и медь, сплетённые с ауроралисом, создавали структуру, похожую на кольчугу — гибкую, но непробиваемую.

— Теперь формуй, как обычный колокол, — сказал я, — только не бей слишком сильно. Он… капризный.

Григорий работал, будто одержимый. Его молот танцевал по металлу, вытягивая из раскалённой массы чашу с изящным изгибом. Когда последний удар отзвучал, мы замерли, глядя на творение. Колокол сверкал, как закат в льдине, а по краю бежали узоры — то ли ветви, то ли молнии.

— Ну, давай испытаем, — я подал кузнецу железный прут.

Григорий ударил — и воздух наполнился звуком, от которого задребезжали крынки на полках. Звон был чистым, глубоким, но в нём слышался какой-то… космический призвук. Словно где-то далеко ответила ему другая вселенная.

— Пресвятая Богородица… — кузнец уставился на колокол, крестясь. — Даже в Москве такого нет.

— Теперь твоя кузница будет знаменита на весь уезд, — хлопнул я его по плечу. — Григорий — создатель колоколов для царей.

Он фыркнул, пряча улыбку в бороду:

— Ладно, технарь. Только чтоб завтра не пришлось его переливать.

А я уже представлял, как завтра весь народ сбежится на звон этого чуда.

Прощаясь с Григорием, я пообещал принести ему «ещё парочку заморских сплавов», на что он только буркнул: «Только без этого синего огня, а то кузницу спалишь, заморский технарь». По дороге домой живот урчал громче церковного колокола. Мечтал о пирогах так ярко, что подавился собственной слюной.

У дома Марьи картина открылась душевная: Алексей, закатав рукава гимнастёрки, орудовал топором у покосившегося забора. Рядом валялись свежие жердины, а Васька, сидя на брёвнышке, сосредоточенно забивал гвозди — точнее, загибал их в абстрактные скульптуры.

— О, наш врач-плотник! — окликнул я. — Забор чинишь или памятник деревянному зодчеству возводишь?

Алексей обернулся, вытирая лоб:

— Марья сказала, что козы всё проламывают… А я подумал…

— Подумал, что козам нужен персональный вход с табличкой «Только для рогатых»? — подмигнул я, подбирая топор.

Он фыркнул, поправляя доску:

— Анна без изменений. Дал ей адаптоген из нанокластера — должен стимулировать иммунитет.

— Надеюсь, там хоть вкус клубничный? — присел я на забор. — А то графу скажи: «Ваша дочь теперь светится в темноте, но зато не болеет».

В этот момент из избы вышла Марья с подносом. Запах свежей выпечки ударил в ноздри, как удар кузнечного молота.

— Пироги с капустой, — улыбнулась она, а Алексей вдруг так заёрзал, будто под тулупом у него поселился ёжик.

— Спасибо, мы… э-э… это… — он взял пирог и уронил его прямо на Васькину «скульптуру» из гвоздей.

— Это новая методика — прививка через пироги? — хохотнул я, подбирая угощение.

Марья рассмеялась, а Алексей покраснел.

— Я… я пойду проверю, как Анна, — пробормотал он, отряхивая крошки.

— Беги, беги, романтик, — махнул я ему вслед. Интересно, Лёша сам понял, что подсознательно чинит забор именно у её дома, а не у бабы Егоровны?

Когда стемнело, Алексей, вернувшись, развалился на лавке с видом человека, проигравшего бой с гравитацией.

— Никаких изменений, — вздохнул он. — Хоть бы температура поднялась… А то, как с призраком разговариваю.

— Может, ей цветов подарить? — предложил я, разминая затекшую спину. — Или серенаду под окном спеть?

— Макс…

— Ладно, ладно. Завтра придумаем что-нибудь эпичное. Взрывом колокола разбудим, что ли.

Перед сном Алексей вдруг выдал:

— Марья… она… как будто возвращает меня к жизни. Но смотрит на меня, как на умалишенного.

— Потому что ты краснеешь, как маков цвет, когда она рядом, — фыркнул я. — Завтра принеси ей подарок, что ли. Может, сжалится над тобой.

Он швырнул в меня подушкой, но я уже засыпал под вой сверчков и далёкий звон нашего колокола — того самого, что звал в будущее.

Всю ночь мне снились пироги Марьи, потому что они оказались бомбой. В смысле вкуса. А девки так и не принесли своих. Но я всё равно обновлю всю деревню. Завтра займусь колодцем. Начну проводить водопровод по деревне.