Глава 34. Зверобой и каменное сердце

День первый.

Как добрался до конюшни, не помню. Зачем вообще побрёл туда — тоже. Крапивуха жгла нутро, а ноющая боль в груди пульсировала, словно нарывающий гнойник, грозя вот-вот прорваться. Любава нашла меня утром, обнимающего пустую бутыль, словно она — последняя надежда. Молча вытерла мокрым платком лицо, но я оттолкнул её:

— Ты не… ты не она.

День третий.

Алексей загнал под кожу нано-гель, словно вкалывал забвение.

— Абстиненцию приглушит, — пояснил он, а я уже тянулся к штофу, словно утопающий к спасительному бревну.

К вечеру снова был в стельку. В щепки разнёс скамью, которую когда-то с любовью мастерил для Любавы. Память о былой нежности лишь усилила отвращение к себе.

День пятый.

В бреду явилась Лилия. Или Анна — их не различить в этой мутной пелене, словно в заколдованном зеркале.

— Ты проиграл, — шептала она, и в голосе её звенели пиксельные отголоски игры: тот самый смех, фанфарный «динг» при убийстве босса, насмешливый и безжалостный.

Я швырнул в стену топор, словно отгоняя наваждение. Прибежавшая Любава разрыдалась впервые за десять лет, и этот тихий плач раздавил меня сильнее любого проклятия.

День седьмой.

Лилия приходила каждый день. Становилась все реальнее, все ближе, словно выходила из экрана в мою жизнь.

— Без тебя не справимся, — шептала она. — Нам нужно встретиться в реале.

Я рванулся к ней, но рухнул, извергая крапивную жжёнку, словно изгоняя демона. Мир померк в бессвязных очертаниях, и реальность смешалась с виртуальностью в болезненном танце.

— Хватит! — Любава вломилась, словно разъярённая волчица, вытащив меня из лужи собственной блевотины. — Что ты с собой творишь?!

Я хрипел, силился выговорить, словно захлебывался в вязкой лжи:

— Видишь?.. Game Over.

Любава, не понимая бессвязных слов, зашептала молитвы, словно отчитывала бесноватого. Металась у порога, кусая губы до крови, словно пытаясь остановить поток проклятий. А я лежал ничком на полу, бормоча что-то о «пиксельных крыльях» и «зеркалах из пепла», судорожно сжимая пустую бутыль, словно якорь в шторм.

— Господи, да что ж с тобой… — она рванула дверь, едва не сорвав хлипкие петли, и бросилась бежать через деревню, спотыкаясь о корни, не замечая, как ветки рвут платок, словно терзают душу.

Алексей, услышав стук, вышел из бани с полотенцем на плечах, словно сошедший с античной фрески. Увидев её лицо, лишь устало вздохнул.

— Опять?

Он взял свой чемодан, потёртый и старый, словно символ бесконечной борьбы с чужой болью, и вышел из дома.

— Иди к Марье, — бросил он через плечо. — Скажи, пусть заварит зверобой. И… Любава, — он обернулся, и в его глазах мелькнула тень жалости. — Не жди, что он станет прежним.

Я очнулся от ледяной волны, ползущей по вене, словно прикосновение смерти. Нано-гель, синеватый, как экран смерти, выжигал алкоголь из крови, словно грехи из души. Застонал, пытаясь вырвать капельницу, но Алексей придавил моё плечо стальной хваткой.

— Не рыпайся, дружок. Ты ещё полдеревни не достроил.

— Отстань… — выплюнул я мокроту. — Всё равно…

Алексей сел на табурет, доставая из кармана гильзу с надписью «Нейро-блокер v.2.5».

— Рассказывай. Чего это ты решил в хлам убиться? — он ткнул пальцем в грудь. — Что стряслось с приездом графской дочери?

Тень скользнула по стене — на миг почудилось, что это Лилия ждёт ответа, словно призрак, неотступно следующий за мной. Я сгрёб со стола крошки хлеба, пытаясь слепить из них аиста, словно вернуть утраченную надежду.

— Она… Анна… — выдавил я, глотая ком в горле. — Я погиб из-за неё. Но в моём мире её звали Лилией. Влюбился, как мальчишка, жить без неё не мог. Взял отпуск, ринулся в её город, сюрприз хотел сделать. Дурак… У неё муж, ребёнок. А в игре, наверное, отдыхала от реальности…

Я зажмурился, отгоняя воспоминания, лезущие в голову, как тараканы из щелей. Лицо Лилии, светящееся счастьем, когда она, виртуальная, дарила мне улыбку в кружочке мессенджера. И лицо Анны, бледное и растерянное, когда я, реальный, предстал перед ней на пороге её дома, пьяный в стельку. Два разных человека, связанные лишь моим безумным чувством.

Алексей молчал, давая мне выговориться. Знал, что лучшее лекарство – выпущенная на волю боль. Я продолжил, комкая хлебную фигурку:

— Я ведь как последний идиот себя вёл. Писал Лилии сообщения, признавался в любви, строил планы. А она отшучивалась… Он обнимал её, а она смеялась ему. Ребёнок – копия она… И я понял, что всё это иллюзия. Игра. Развлечение для неё. А я… я себя потерял.

Горечь жгла горло, мешая говорить. Я закашлялся, почувствовав вкус крови, словно душа кровоточила. Алексей нахмурился и протянул стакан воды. Я отпил, благодарно кивнув.

— После этого я просто хотел забыться. Думал, Любава своей любовью залечит моё сердце. Сотрёт её образ из памяти. Пока не приехала Анна. И вся боль, что я глушил, вырвалась наружу. Мне уже ничего не надо. Я больше не могу так.

Я посмотрел на Алексея. В его глазах читалось сочувствие. Он всегда умел слушать, не осуждая.

— Я не знаю, как жить дальше. Как забыть её. Как вернуться к нормальной жизни.

Алексей вздохнул, откладывая гильзу. Подошел к окну, за которым замирала деревня в предвечернем сумраке, словно застывшая в ожидании приговора.

— Знаешь, — медленно произнес он, глядя вдаль, — у каждого своя игра. У кого-то в виртуальном мире, как у тебя, у кого-то в реальном, как у нас на войне было. Ты просто перепутал правила, перенёс их из одной игры в другую. И закономерно проиграл. Но это не конец.

Он обернулся, посмотрел мне прямо в глаза, словно пытаясь заглянуть в самую душу.

— Ты сильный мужик, Макс. Руки у тебя золотые. И Любава любит тебя по-настоящему. Не за пиксели какие-то, не за достижения, а за то, какой ты есть. Да, больно. Да, обидно. Но эта боль – она твоя, и только ты можешь с ней справиться.

Алексей вернулся к столу, достал из чемодана еще один шприц.

— Это не нано-гель. Просто витамины. Помогут восстановиться. И знаешь что? Забудь про эту крапивную жжёнку. Она только усугубляет. Пойдем лучше к Марье, она зверобой заварила – лучше всякой водки.

Я молча кивнул, чувствуя, как внутри зарождается слабая надежда, словно росток пробивается сквозь асфальт отчаяния. Может, он и прав. Может, еще не все потеряно. Может, я еще смогу вернуться к нормальной жизни, о которой так мечтаю. Я посмотрел на крошки хлеба, из которых пытался слепить аиста. Не получилось. Какой-то уродливый ком, словно слепок моей израненной души. Я раздавил его пальцем. Завтра попробую снова.

Алексей почти впихнул меня в дом. Воздух здесь густел от запаха меда, дымка и терпкой горечи зверобоя, словно в избе колдуньи. На столе клубился пар над глиняной кружкой, словно дымка надежды.

— Пей, — Марья всунула её мне в руки, не удостоив даже взглядом, словно обращаясь к прокаженному. — От тоски, от блуда, от чёрной немочи.

Чай обжег губы, но горечь странно отдавала сладостью, словно предвкушение исцеления. Тепло разлилось по животу, словно раскаленный гвоздь вонзился в лед внутри. Я вздрогнул, когда на мгновение увидел своё отражение, но будто это был не я. Алексей хмыкнул:

— Чуешь? Настоящая магия, а не твои пиксельные штучки.

Любава стояла у порога, переминаясь с ноги на ногу, словно испуганный зверёк. Пальцы теребили край холщового фартука, из-под которого торчало пёрышко — видимо, нашла под гнездом аиста, словно принесла весть о новой жизни.

— Максим… — она шагнула ко мне, но замерла, словно боялась спугнуть. — Хочешь, я… я спою? Как раньше…

Голос дрожал, словно осенний лист на ветру. Я вспомнил, как она пела, когда я латал крышу её избы. Тогда её песня казалась глупой, деревенской, но трогала сердце. Сейчас же я не был готов ее слушать.

— Не надо, — выдохнул я, отворачиваясь. — Не трать силы.

Она не послушала. Запела тихо, робко, с детской фальшью, словно ворожила. Про берёзу у дороги, про соловья, что потерял гнездо. Глаза ее блестели, но слезы не текли — словно вся боль ушла в эту песню, выплеснулась горьким ручьем.

И тут меня словно обожгло пониманием. Она достойна любви, которая не делится на "реал" и "виртуал". Которая не прячется за аватарами. Той любви, что я никогда не смогу ей дать. Она как этот зверобой — простая, горькая, настоящая. А я… я даже аиста из хлеба слепить не сумею. Волк-одиночка, рычащий на тех, кто пытается его приручить.

— Любав… хватит, — я встал, едва не опрокинув скамью. — Иди к Марье. Помоги ей с травами.

Она замолчала, уронив руки. В ее взгляде не было обиды — только тихая покорность, бездонная грусть, словно в глазах покинутого ангела. Как у той берёзы из песни, что гнется под ветром, но не ломается.

Я вышел из дома, словно беглец, глотая свежий воздух, словно пытаясь смыть с себя грязь. Он пах землей, скошенной травой и чем-то неуловимо чистым, что заставило меня почувствовать себя еще более грязным. Алексей молча последовал за мной, его тяжелый взгляд прожигал спину.

— Что теперь собираешься делать? Жалеть себя? — спросил он, когда мы отошли достаточно далеко от дома.

Я промолчал, не зная, что ответить. Он был прав. Я бежал. Бежал от реальности, от чувств, от ответственности. Я всегда прятался за экраном, создавая иллюзию контроля над своей жизнью. Но здесь, в этом мире запахов и звуков, я был беспомощен.

— Оставь меня, — пробормотал я, не глядя на него. — Мне нужно побыть одному.

Алексей усмехнулся, но в его глазах мелькнула тень понимания. Он кивнул и развернулся, возвращаясь к дому, где осталась Любава, ее тихая грусть обжигала сильнее всякой злобы. Я остался один, под огромным небом, чувствуя себя крошечным и потерянным, словно песчинка в бушующем океане. Мне предстояло понять, чего я действительно хочу, и хватит ли у меня смелости это принять.

В это же время:

Анна стояла у окна графского замка, сжимая в руках кружевной платок, который инженер поднял для неё в день приезда, словно частицу другой жизни. Запах лаванды уже выветрился, но шёлк всё ещё хранил едва уловимый оттенок его рук — смесь сосновой смолы и горьковатого дыма кузницы, словно запах утраченной свободы. Она закрыла глаза, пытаясь отогнать навязчивый образ: его глаза, дикие, как у загнанного зверя, и в то же время… пустые. Будто в них отражалась бездна, в которую он смотрел слишком долго.

— Сударыня, вам угодно будет отужинать? — слуга почтительно склонился в дверях.

— Позже, — Анна махнула рукой, даже не обернувшись.

Ей нравился новый дом. Высокие потолки, портреты предков с теми же карими глазами, что и у неё. Особенно портрет пра(какой-то)бабки Алёны — той самой, что, по слухам, прокляла род за любовь к простолюдину. Анна сжала платок так, что костяшки побелели. Ей снились сны, которых она не понимала: города из стекла и стали, странные колесницы без лошадей, лица, мерцающие в синеве экранов, словно отражения в кривом зеркале. А потом — он. Инженер. Человек, которого она видела всего два раза. В день приезда и на четвёртый, безумно пьяным. Он тогда смотрел на неё, будто пронзая время. Но в его взгляде было столько любви.

Она прижала ладонь к холодному стеклу. Где-то внизу, за рекой, дымились крыши деревни, словно тлеющие угольки надежды. Там он. Инженер, который построил им дворец, что сам император позавидует. Но, почему же он смотрел на неё так, словно видел призрак?

— Сумасшедший, — прошептала она, улыбаясь.

Её пальцы дрогнули. Отец нахваливал его ум и руки. Хотя приближаться запретил. Но как объяснить, что боль инженера стала её болью? Что каждую ночь она просыпалась от странного шёпота: «Game Over»?

В углу комнаты, на столе, лежала книга с фамильным гербом. Анна открыла её наугад. Страницы пожелтели, но строчки Алёны будто жгли пальцы:

«Проклятие — не наказание, а испытание. Падёт оно лишь тогда, когда души, сквозь века и миры пронесённые, узнают друг друга без обмана, и выбор их будет волен…»

Анна с силой захлопнула книгу, словно стремясь прервать навязчивое бормотание. Хрупкая фарфоровая фигурка аиста, стоявшая на столе, не выдержала яростного порыва и рухнула, рассыпавшись на острые, словно уколы совести, осколки. Вздор! Сказки, сочинённые для услады девичьих грёз. Но отчего же тогда сердце её затрепетало испуганной птицей, когда утром она увидела его сквозь мутное стекло кареты? Инженер брёл по деревенской улице, словно тень, с пустым, потерянным взглядом, а она… она едва удержалась, чтобы не закричать кучеру: «Стой!».

— Между нами не просто сословия, — прошептала Анна, устремив взгляд на раскинувшуюся внизу деревню, — между нами целые бездны.

И всё же… В тишине сомкнутых век ей чудилось, словно где-то в самой глубине души, подобно зову трубы, раздаётся торжественный фанфар, возвещающий начало новой, неизведанной жизни.