Глава 35. Беседка для аиста

Утро впилось в глаза ржавыми гвоздями света, глумясь над похмельным стыдом. В избу ворвался Алексей, словно вихрь, с глиняным горшком в руках. Похлёбка дымилась, источая ленивые кольца пара – словно последние вздохи сгоревших надежд. — Любава велела передать, — проворчал он, — чтоб не издох, значит.

Я схватил ложку, но предательская дрожь в руке окатила рукав горячей жижей. Пятно расползлось по ткани, словно карта забытых миров, где счастье навсегда погребено под руинами ошибок. Запах похлёбки ударил в нос, вызывая тошнотворную смесь отвращения и жалкой благодарности. В животе заурчало, напоминая о недельном празднике жизни, обернувшемся кошмаром из обрывков пьяных разговоров, зловещих видений и реки крапивной водки.

Алексей, немой свидетель моего падения, уселся на табурет, сверля взглядом, словно рентгеном. Он видел меня насквозь – все мои слабости, все грехи. Хотелось сгинуть, провалиться в преисподнюю, лишь бы избежать этого всезнающего укора. Собрав волю в кулак, я поднёс ложку ко рту.

Похлёбка оказалась на удивление вкусной: наваристый бульон, тающее во рту мясо, дурманящий аромат трав. Любава всегда готовила, как богиня, даже если посылала еду с ядовитой усмешкой. В каждом её блюде чувствовалась забота, спрятанная под толстой бронёй брани. Похмельный дурман отступал, уступая место тупой, грызущей вине. «Сам виноват».

Вопросы, как назойливые мухи, роились в голове, не находя ни единого ответа. Я знал, что заслужил эту пытку, что сам вырыл себе эту яму.

Доев похлёбку до дна, я почувствовал себя чуточку живее. Пятно на рукаве продолжало вопить о вчерашнем позоре, но вместе с тем в душе затеплилась робкая искра надежды. Может, ещё не всё потеряно? Может, я ещё выкарабкаюсь из этой трясины и обрету своё счастье?

Сентябрьское солнце окинуло плечи тёплыми ладонями. Я выбрался из избы, щурясь от непривычного света, и впервые за неделю вдохнул полной грудью. Воздух благоухал спелыми яблоками и дымком костра – где-то вдали догорала прошлогодняя солома.

Алексей уже поджидал у плетня, перебирая в руках шершавый скобель. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на дрожащих пальцах, но он промолчал. Лишь молча кивнул в сторону коровника, где покосившиеся балки грозили обрушиться под тяжестью лет.

Работа застучала, монотонно и умиротворяюще. Топор с хрустом вонзался в свежий дуб, высекая щепу, похожую на перья исполинской птицы. Мышцы ныли от непривычной нагрузки, но эта боль была иной – исцеляющей, словно жаркий пар банного веника.

— Графу вольную попрошу, — выдохнул я, вбивая клин в расползающуюся стену.

Алексей замер, словно услышал предсмертный стон. Сплюнул в сторону, метко угодив в ведро с известкой.

— Дурак. — Он ударил молотком так, что задрожала ветхая перекладина. — Да ты ж у нас нарасхват. Мосты, мельницы… Кто после тебя графу хоромы латать будет?

— Мартын с сыновьями справятся. — Я провёл рукой по резному орнаменту, когда-то украшавшему ворота. — Давно пора отсюда бежать.

— И куда? — Алексей прищурился, пытаясь заглянуть в мою душу сквозь дыры в рубахе. — В город, что ли?

Свиньи в загоне завизжали, словно вторя его невысказанным опасениям. Я бросил взгляд на холм, где белел графский замок. Анна, наверное, сейчас у окна, считает ворон на крыше беседки, которую я так и не начал строить.

— Не знаю ещё. — Я вытер пот со лба, оставив на лице грязную полосу. — Но если останусь…

Я не договорил. В горле застрял комок, похожий на невыплаканные слезы. Алексей хмыкнул, швырнув мне верёвку:

— Держи. Пока ты здесь – тяни, да не ной.

Мы обвязали балки, словно врачи – сломанные кости. Солнце поднималось всё выше, золотя косы Любавы, когда она появилась у плетня с корзиной лечебных трав. Заметив мой взгляд, она резко отвернулась, но не ушла. Стояла, словно пригвождённая к месту, наблюдая, как я возвращаюсь к жизни с каждым ударом молота.

— Глянь, — Алексей ткнул пальцем в небо, где клин журавлей чертил прощальные круги.

— Улетают. На зимовку.

Я посмотрел на свои руки – в мозолях и ссадинах, но твёрдые и сильные. Не те, что дрожали неделю назад над проклятой бутылкой.

— И я улечу, — пробормотал я, больше себе, чем ему.

Алексей лишь сплюнул, но на этот раз промахнулся мимо ведра.

Последний гвоздь вошёл в балку с глухим стуком, словно поставил жирную точку в долгой и мучительной повести. Алексей отряхнул стружку с рук, бросил скобель в ящик и хлопнул меня по плечу, словно забивал последний клин в наше молчаливое братство.

— Марья ждёт. У неё живот уже как тыква под Лазаря, — пробурчал он, но в уголках глаз плескалась тревожная нежность. — Не облажайся там.

Он ушёл, оставив за собой дорожку из примятой травы, словно медведь, спешащий в свою берлогу. Я остался один среди пахнущих смолой досок и тихого хруста сентябрьского ветра в листве.

Коровник стоял теперь ровно, как часовой на посту, – брёвна, стянутые верёвками, напоминали мышцы на теле великана.

«Улечу», — повторил я про себя, погладив ладонью гладкий срез дуба. Но сердце вдруг сжалось, будто упёрлось в невидимую стену.

Дорога к усадьбе вилась меж яблонь, сбрасывающих золочёную листву. В саду, где тени играли в прятки с солнцем, мелькнуло белое пятно – Анна. Она сидела на скамье под клёном, держа в руках книгу с фамильным гербом, но глаза её были прикованы ко мне. Ветер подхватил её шаль, и алый шёлк взметнулся, как язычок пламени на фоне багряных листьев. Я замедлил шаг, делая вид, что разглядываю трещину в садовой ограде. Краем глаза я заметил, как она приподнялась, словно хотела окликнуть, но замерла. Её пальцы сжали переплёт так, что побелели костяшки.

— Барин ждёт, — прогаркал из-за калитки лысый слуга, тыча пальцем в сторону дома. — Не задерживай!

Кабинет графа утопал в зловещем полумраке. Тяжёлые шторы, расшитые серебряными волками, пожирали солнечный свет. Сам он сидел за столом, похожим на гробовище, – дубовая махина с резными когтями вместо ножек.

— Ну что, строитель? — Граф щёлкнул печатью по воску, оставляя кроваво-красный оттиск. — Беседку для Анны начнёшь завтра?

Я застыл у порога, не смея ступить на персидский ковёр, где драконы терзали собственные хвосты.

— Вольную обещали, ваша милость. После работы.

Он замер, словно услышал богохульство. Перо в его руке сломалось с тихим хрустом.

— И куда ты, дурень, подашься? — Граф поднялся, и его тень упёрлась в потолок. — В город? К цеховым? Там тебя сожрут заживо.

Из-за пазухи я вынул чертёж беседки и положил на край стола, рядом с договором о вольной.

— Здесь… — я проглотил комок, — здесь я уже умер.

Граф взял бумаги и с грустью взглянул на меня.

— Кто ж тебя так, Максим? — спросил он тише, чем обычно. Голос его, всегда звеневший от власти, теперь звучал как скрип старого дерева. — Кто тебе сердце-то продырявил, что бежишь, словно волк из капкана?

Я стиснул зубы. В горле запершило от лжи, которую нельзя было выговорить.

— Останься. — Граф толкнул ко мне лист с гербовой печатью. — Секретарём возьму. Бумаги считать, приказы писать – не хуже, чем балки тесать.

— Не могу, — выдохнул я, глядя на тень, тянувшуюся от его сапог по паркету. — Здесь… здесь мне не место.

Тень графа качнулась, упёрлась в потолок. Он посмотрел на чертёж беседки, выведенный моей дрожащей рукой в пьяном бреду.

— Обещал, значит… вольная твоя. — Он швырнул документ на стол, и печать отскочила, оставив кляксу на бумаге. — Но доделаешь всё. До свадьбы Анны.

Слова врезались под рёбра, словно осколки стекла. Свадьба. Я кивнул, не в силах вымолвить ни звука.

— Уйдёшь раньше — вернусь к тебе призраком, — граф усмехнулся, но в глазах затаилась печаль. — Ступай. Пока я не передумал.

Я вышел, сунув вольную за пазуху. В саду Анна сидела под клёном, но теперь книга лежала закрытой на коленях. Её пальцы нервно перебирали жемчужное ожерелье, а взгляд, остекленевший от скуки, внезапно оживился, когда я приблизился.

— Ваша милость, — поклонился я, останавливаясь на почтительном расстоянии. — Граф поручил беседку. Есть ли у вас пожелания к узорам?

Она приподняла подбородок, и солнечный луч скользнул по её шее, тонкой как стебель лилии.

— Вы тот самый мастер? — Голос звенел, как хрустальный колокольчик, но в нём слышался интерес. — Отец говорил, ваши руки творят чудеса.

— Чудеса — это святые, — я достал чертёж, стараясь не встретиться с её глазами. — А я просто…

— Резные аисты, — перебила она, внезапно вскочив. Шаль соскользнула с плеч, обнажив синяк под ключицей — след слишком тугого корсета. — Хочу, чтобы они держали в клювах звёзды. Как в легендах.

Я кивнул, отмечая на пергаменте. Её палец, тонкий и бледный, вдруг коснулся моей руки, указывая на эскиз:

— А здесь… можно добавить колокольчики? Чтобы ветер играл мелодию.

От её прикосновения кожа загорелась, будто обожжённая крапивой. Я отдернул руку, делая вид, что поправляю карандаш.

— Колокольчики съест ржавчина за год. Лучше деревянные флюгеры.

Она засмеялась — лёгкий, серебристый звук, словно рассыпались бусины.

— Вы странный. — Она сделала шаг ближе, и запах лаванды смешался с воском от её помады. — Не крестьянин, но и не дворянин. Откуда эти мысли о вечном?

В её глазах читался не праздный интерес, а жажда понять. Я сгрёб чертежи, чувствуя, как вольная жжёт грудь, словно раскалённая печать.

— Мысли рождаются от одиночества, ваша милость. Простите, мне надо…

— Анна, — вдруг сказала она, перекрывая мои слова. — Зовите Анна. Когда мы обсуждаем беседку.

Я поклонился, пятясь к калитке. Она стояла, обняв себя за плечи, а ветер трепал её юбки, обнажая узкие туфельки, забрызганные грязью. В этом жесте — гордая посадка головы и дрожь в пальцах — было что-то щемящее.

— Завтра принесу новые эскизы, — бросил я, уже поворачиваясь.

— С аистами? — крикнула она вдогонку.

— И с флюгерами, — не обернулся.

Её смех снова рассыпался за спиной, но теперь в нём слышалась не только лёгкость. Что-то глубинное, тёплое, как первый луч солнца после долгой зимы.