Глава 36. Флюгеры и ловцы звёзд
С рассветом я отправился в графский парк с топором и чертежами. Роса ещё серебрила траву, а воздух звенел от криков перелётных птиц. Анна ждала у старого дуба, одетая в простое платье без корсета — непривычно, почти по-крестьянски. Её волосы, собранные в косу, казались каштановым шёлком в лучах восходящего солнца.
— Вы опоздали, — сказала она, но в голосе не было упрёка. — Я тоже нарисовала свой эскиз беседки.
Она протянула лист бумаги, испещрённый детскими каракулями: аисты с крыльями из звёзд, флюгер в форме полумесяца, и… моё лицо, угадывающееся в узорах орнамента.
— Это не чертёж, — я сложил бумагу, пряча улыбку. — Это сказка.
— Сказки строятся дольше, чем беседки? — она подняла на меня глаза, и в них заплясали солнечные зайчики.
— Возможно, — ответил я, разворачивая свои чертежи. — Но результат стоит того. Я задумал не просто беседку, а укрытие от мирской суеты, место, где можно мечтать, — прокашлялся и добавил. — И строить свои собственные сказки.
Работа началась. Я рубил брёвна, она подносила инструменты. Её пальцы, никогда не знавшие грубости топорища, покрывались занозами, но она не жаловалась. К полудню каркас беседки уже напоминал скелет гигантской птицы, готовой взлететь.
— Знаете, Максим, почему я хочу видеть тут аистов? — спросила она внезапно, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.
— Они возвращаются, — я вбил клин в паз, — даже если улетают за тридевять земель.
Анна смущенно улыбнулась, но глаза не опустила.
С того дня я начал измерять время не по этапам работы, а по её приходам. Специально выбирал кедр вместо сосны — твёрже, дольше обрабатывать. Рисовал сложные узоры на стропилах, хотя знал: под крышей их никто не увидит. Анна приносила в корзинке то пироги с вишней, то глиняный кувшин с мёдом — находила предлоги, будто случайно.
— Вам бы не помешало подкрепиться, — говорила она, расстилая на брёвнах вышитую салфетку. Её пальцы дрожали, когда наливала квас из медного кувшина, с гравировкой в виде драконов.
Я растягивал обед на час, объясняя: «Дубовая стружка требует перерыва». Она слушала, подперев щёку ладонью, а солнце плело в её волосах янтарные нити.
— А если сделать здесь арку? — однажды предложила Анна, водя ногтем по свежей доске. — Чтобы звёзды падали сквозь резные листья...
Пришлось переделывать опорные балки. Две недели ушли на то, чтобы вырезать виноградную лозу с тысячей ягод. По вечерам, когда парк погружался в сиреневые сумерки, она оставалась «проверить узоры». Мы сидели на строительных козлах, а между нами лежала коробка с гвоздями — хлипкая преграда.
— Ваш жених... — как-то начал я, зачищая сучок.
— Я его совершенно не знаю, — перебила Анна. — Папинька сам всё решил. Он считает это лучшая партия для меня.
Я замер с рубанком в руке, словно застигнутый врасплох. Вечерний воздух, пропитанный запахом свежей древесины и увядающих цветов, вдруг стал густым и тяжелым. Слова Анны повисли, между нами, как те самые ягоды на виноградной лозе – красивые, но недоступные.
Я продолжил строгать балку, стараясь не смотреть в ее сторону. Знал, что она смотрит на меня, ждет ответа. Но что я мог сказать? Что мог предложить? Я – простой крестьянин в этом мире, переделывающий её опоры в то время, как её ждет блестящее будущее с тем, кого выбрал отец.
Наконец, я откашлялся и спросил, стараясь придать голосу непринужденность:
— А вы? Что вы хотите?
Анна вздохнула.
— Хочу… чтобы кто-нибудь спросил меня об этом. Чтобы кто-нибудь увидел не выгодную партию, а меня.
Она замолчала, глядя куда-то вдаль, на горизонт, где небо сливалось с землей в фиолетовом мареве. Я снова посмотрел на нее. В свете заходящего солнца ее лицо казалось особенно красивым, трогательным и беззащитным.
Молоток выскользнул из рук, угодив в ведро с известью. Анна рассмеялась — нервно, с надрывом, — а потом вдруг прижала ладонь к моему запястью:
— Сделайте секретную дверь. Только мы двое будем знать.
Теперь в северной колонне пряталась потайная ниша. Мы оставили там её детский эскиз и мою ржавую стамеску — капсулу времени для тех, кто однажды откроет её случайно.
К октябрю беседка обрела крышу, но я «забыл» привезти слюду для окон. Анна приносила акварели, чтобы рисовать витражи прямо на пергаменте:
— Вот здесь будет аист, несущий луну. А здесь... — она закусила губу, макая кисть в ультрамарин, — наш дуб, где мы впервые обсуждали чертежи.
Её «мы» звучало как признание. Я стал терять гвозди, ронять лекала — лишь бы продлить эти минуты под предлогом поисков. Однажды, поднимая упавшую отвертку, нашёл под верстаком её перчатку. Парчовая, с вышитыми незабудками. Держал в руках до вечера, пока Любава не пришла с укоризной:
— Граф велел спросить — к свадьбе успеешь?
На следующий день Анна явилась с подзорной трубой — «чтобы рассматривать звёзды через крышу». Мы просидели до ночи, плечом к плечу, якобы проверяя угол наклона кровли. Когда она дрожала от холода, я накинул на неё свой рабочий жилет.
— Пахнет деревом и... грустью, — прошептала она, уткнувшись носом в воротник.
В ту ночь я вырезал на внутренней стене то, что не смел сказать вслух: «Любовь строит медленнее, чем время». Утром она принесла зеркальце в оправе из птичьих перьев — «чтобы ловить солнечных зайчиков для аистов».
Беседка росла, как живая. С каждым завитком резьбы, с каждой тайной деталью. А я уже знал — закончу её в день, когда её сердце перестанет биться для меня. Но пока что птицы из дерева тянулись к звёздам, а мы находили новые причины откладывать последний гвоздь.
Последние лучи заката пробивались сквозь резные ставни беседки, рисуя на полу узор из теней, похожий на кружево. Анна сидела на ступеньках, перебирая веточку засохшей лаванды, которую я когда-то вплел в орнамент колонны. Я стоял у флюгера, пытаясь закрепить его ось, но руки не слушались — будто сам металл сопротивлялся окончанию работы.
— Куда он будет смотреть? — спросила Анна, не поднимая глаз. Её голос дрогнул, выдавая напряжение.
— На север, — пробормотал я, сжимая гаечный ключ. — Туда, где ваш новый дом.
Она резко встала, и сухая лаванда рассыпалась у её ног.
— А если… — она сделала шаг ко мне, и наши тени слились в одну, — если он захочет смотреть на восток? Где восходит солнце. Где мы…
Она закусила губу, будто боролась с собой, перед тем как её пальцы коснулись моей руки, поправляя положение флюгера. Я замер, чувствуя, как её тепло проникает сквозь рукав. В тишине беседки гулко стучали сердца — два ритма, пытавшиеся слиться в один.
— Анна… — я начал, но слова застряли в горле, как щепки.
Она отдернула руку, будто обожглась, и отступила к резной арке.
— Простите. Я… не должна. — Её шёпот смешался с шелестом листьев.
Я резко повернул флюгер. Железный аист заскрипел, уставившись клювом в ту сторону, где за холмом стоял старый дуб — наш дуб.
— Вам стоит уйти, — сказал я, глядя на свои руки, испачканные краской и маслом. — Пока я не вырезал здесь чего-то… непоправимого.
Анна засмеялась, но звук получился горьким, как полынь.
— Непоправимое уже случилось. — Она провела ладонью по стене, где скрывалась потайная ниша. — Вы научили меня видеть звёзды днём.
Мы замолчали. В беседке запахло дождём и древесной смолой. Я хотел сказать, что звёзды — это обман, что они гаснут, даже когда кажутся яркими. Но посмотрел на неё — на её платье, испачканное охрой, на непослушную прядь, выбившуюся из косы, — и понял: она уже стала моей единственной звездой, которую нельзя потушить. В отличие от Лилии..
— Если бы судьба… — начала Анна, но вдалеке послышались шаги. Любава шла по тропинке с фонарём, её голос грубо разрезал тишину:
— Барышня! Граф требует вас к ужину!
Анна вздрогнула, словно очнувшись от сна. Она бросила последний взгляд на флюгер, потом на меня — долгий, жаждущий. Потом подобрала юбки и побежала, не оглядываясь.
Я остался один с аистом, упрямо смотрящим на восток. Достал из кармана её перчатку, всё ещё пахнущую лавандой, и положил в потайную нишу рядом с детским эскизом. На обратной стороне рисунка Анна когда-то написала дрожащими буквами: «Спасибо за звёзды». Сегодня я добавил под этим: «Они были только твоими».
Когда луна поднялась над парком, беседка казалась живой. Флюгер шелестел на ветру, а в резных узорах танцевали тени — будто духи будущего, оплакивавшие то, что так и не успело сбыться.