Глава 37. Тени предков

Беседка стояла завершённой, но я всё чаще находил причины приходить к ней — то проверить флюгер, то подправить резьбу. Анна появлялась будто случайно: с книгой в руках, корзинкой для пикника или под предлогом «проверить, как играет свет в витражах».

— Вы видели, как дятел долбит тот старый клён у пруда? — спросила она однажды, садясь на ступеньки. Её пальцы нервно перебирали край шали. — Кажется, он решил, что дерево скрывает целый клад.

Я отложил стамеску, пряча улыбку:

— Или просто ищет, куда спрятаться от осеннего дождя.

Она засмеялась, но звук получился хрупким, как лёд на луже.

— Вы всегда находите практичные объяснения. А я думала… — она запнулась, глядя на резного аиста. — Может, он выбивает ритм, который только он один слышит.

Я хотел сказать, что понимаю эту музыку, что сам давно стучусь в глухую стену. Но вместо этого кивнул к флюгеру:

— Зато ваши звёзды точно не промокнут. Слюда держится крепко.

Анна подняла лицо к крыше, где сквозь витражи пробивался последний луч.

— Знаете, почему осенние паутины кажутся серебряными? — она провела пальцем по холодной скамье. — Бабушка говорила, это слёзы фей, которые не успели улететь на юг.

— Или просто иней, — пробормотал я, но тут же пожалел. Её глаза потухли, будто я погасил свечу.

— Вы правы, — она встала, отряхивая юбку. — Практичнее думать об инее. Завтра будет мороз.

Я схватил её за рукав, неосознанно, словно пытаясь удержать ускользающий свет.

— Анна… — голос сорвался. — Иногда… иногда феи тоже плачут.

Она замерла. Воздух между нами сгустился, как перед грозой.

— Тогда им нужен кто-то, — прошептала она, не оборачиваясь, — кто услышит их, даже если это безумие.

Её шаги затихли в аллее. Я остался один с флюгером, который отчаянно скрипел на ветру, будто пытался выстучать код:«Говори. Говори. Говори».

Жених прибыл в пятницу, под аккомпанемент грозовых туч. Карета графа Темноградского, чёрная как смоль, с гербом в виде двух волков, разрывающих сердце, въехала во двор, распугав кур. Лошади били копытами, будто сам дьявол погонял их хлыстом. Граф вышел, поправляя перчатку с таким изяществом, будто снимал кожу с жертвы. Его глаза — холодные, как озёрный лёд в ноябре — скользнули по мне, задержавшись на Анне, словно оценивая добычу.

— Душенька, — протянул он, поднося её руку к губам. Вместо поцелуя кончик языка скользнул по её запястью, оставляя мокрый след. — Ты бледна. Не иначе, деревенский воздух тебя истощает.

Анна дрогнула, но голос выдал лишь лёгкую дрожь:

— Воздух здесь чистый, Андрей Петрович. Возможно, я просто… не привыкла к столь неожиданным визитам.

Я сжал рубанок так, что стружка впилась в ладонь. Анна опустила глаза, и я заметил, как дрожит её ресница.

«Убежать. Схватить её за руку и бежать», — стучало в висках.

Жених усмехнулся, разглядывая беседку. Его трость с набалдашником в виде волчьей головы упёрлась в резную колонну:

— Мило. Хоть и пахнет плебсом. — Он повернулся ко мне, будто заметив меня впервые. — А это ваш… плотник? Надеюсь, крыша не обвалится от ветра.

— Готов хоть сейчас проверить стропила, ваша милость, — прорычал я, опуская глаза. — Если боитесь, что крыша рухнет.

Андрей замер. Ветер сорвал с его плеч плащ, обнажив кинжал с рубином в ножнах.

— Забавный зверёк, — прошипел он, приближаясь. — Только не забывай: даже самые крепкие балки… — пальцы жениха впились в моё плечо, — можно сломать.

Анна резко кашлянула, перебивая тишину:

— Папенька ждёт нас к столу. Прошу, Андрей Петрович…

Они ушли. Я стоял, пока тень жениха не растворилась в доме. Следы глины на пороге напоминали кровавые отпечатки.

Вечером в избе Алексей слушал меня, обхватив голову руками. Пахло квашеной капустой, дымом и безысходностью. На столе валялись кости селёдки, словно останки недоеденных надежд.

— Ты спятил, — прошипел Алексей, швыряя кость в стену. Та отскочила, оставив жирное пятно. — Графья меж собой дерутся — нам бы только щепки летели. Её жених — кровь с молоком, а ты… — он ткнул грязным пальцем в мою грудь, — ты ей даже платок подарить не можешь, законно!

Я опрокинул стопку крапивной водки. Ожог в горле не заглушил образ Андрея, целующего Анну в шею.

— А если он её убьёт? Видел его глаза? Так смотрят на оленя перед выстрелом. От Степана слышал, что в Петрополе его жена в монастырь сбежала… или в гроб?

Алексей хмыкнул, разламывая чёрствый хлеб:

— Слыхал. Марфа, кажись. Говорят, волки в лесу клобук её нашли… с пробитым черепом. — Он бросил краюху на стол. — Ты думаешь, он её бил?

— Хуже, — я вытер ладонь о брюки, смазывая кровь. — Он играет. Как кошка с мышью.

Марья, проходя мимо со связкой лука, бросила через плечо:

— А ты, умник, думал, графья лапками машут, когда режут кур? — Её голос был встревоженным. — Барышня теперь его игрушка. Смирись. Загубили девку, тьфу, черти.

Я встал, опрокинув скамью. В кармане жгла вольная, но теперь он знал — уйти значило предать её.

— Я не позволю, — прошипел я, выходя в ночь.

Алексей крикнул вдогонку:

— А кто ты, чтобы не позволять?

В дверях я столкнулся с Любавой. Порыв ветра, пахнущего дождём и прелой соломой, ворвался вслед за мной. Она поставила вёдра с парным молоком на землю так, что белые брызги упали. Прищурившись, будто разглядывала жука под сапогом, сказала:

— Барышня ищет. В картинной галерее. Говорит, рама сломалась на картине.

Картинная галерея тонула в полумраке. Свет из высоких окон падал полосами, как ножи, разрезая портреты на части. Анна стояла у изображения женщины в зелёном платье, её профиль сливался с картиной, будто она была его продолжением. Только когда я подошёл ближе, я заметил разницу: глаза смотрели не вдаль, а прямо в душу.

— Моя мама, — сказала Анна, не оборачиваясь. — Умерла при родах. Отец велел повитухе спасти сына, а не её. Но сына не было… только я.

Я шагнул к следующему портрету. Та же улыбка, те же каштановые волосы.

— Моя бабушка Мария, — сказала Анна, не оборачиваясь. — Дед забил насмерть после того, как она родила мою мать.

— В нашем роду все женщины — жертвы. Мы рождаемся, чтобы повторить их боль, — голос Анны дрожал, словно она читала заклинание. — Даже если рождается одна… — она обернулась, и в её глазах плескалось отчаяние, — она всё равно носит в себе вторую. Как эхо. Как проклятие. Мы — марионетки, танцующие под мелодию давней боли.

Я шёл вдоль стены, и портреты оживали хором теней: те же каштановые волосы, те же серые глаза. Пятнадцать женщин. Пятнадцать копий. Все умирали от насилия со стороны мужей.

То самое проклятие — девочки, обречённые повторять судьбу прародительницы. Пока душа не воссоединится с любимым. Но где этот любимый Алёны? Как разрушить проклятье?

За дверью гулко стукнули каблуки. Андрей вошёл, поправляя перстень с волками.

— Дорогая, — протянул он, и сладость в голосе напомнила мне запах гниющей груши. — Ты заблудилась среди своих двойников? — Его пальцы обвили талию Анны, впиваясь в ткань, будто в мягкое брюхо рыбы. — Плотнику пора осмотреть охотничий домик. Надеюсь, твой плотник надёжнее, чем предыдущий. Тот… исчез после ремонта. Надеюсь, вы не повторите его ошибок.

Анна вздрогнула, но кивнула. Перед тем как выйти, она бросила взгляд на портрет Алёны.

Я последовал за ним — на краю холста я разглядел едва заметные буквы:«Наши души будут искать друг друга сквозь время».

Пятнадцать пар глаз смотрели на меня, будто спрашивали:«Ты станешь тем, кто прервёт этот круг?».

Когда шаги затихли, я подошёл к окну. Дождь стучал по стёклам, а в кармане жгла вольная.

«Если я уйду, она станет ещё одной тенью на этих портретах».

— Не уйду, — прошептал я портрету Алёны. — Даже если мне придётся стать тенью.

В ответ где-то в глубине дома грохнула дверь, будто само проклятие смеялось над моими словами.