Глава 2 · Отложенное правосудие

Зал Совета венчал собой восточное крыло Королевского Дворца, ту его часть, что пережила три осады, два пожара и одно нашествие кислотных слизней, случившееся по недосмотру младшего придворного алхимика лет шестьдесят назад. Стены здесь были сложены из серого эльфийского мрамора, добытого ещё в эпоху Второй Династии, когда каменоломни принадлежали не людям, а Древнему Лесу. Мрамор хранил память о корнях и дожде, если прижаться к нему ухом в тихий час, можно было услышать отдалённый шелест листвы. Никто из нынешних обитателей дворца этого, разумеется, не делал. Придворным было не до шелеста. У них были дела поважнее: интриги, сплетни и борьба за право стоять на полшага ближе к трону.

Сегодня Зал Совета был полон.

Огромные стрельчатые окна, выходившие на Главную Площадь, были распахнуты настежь, впуская внутрь прохладный осенний воздух и отдалённый гул толпы. Там, снаружи, уже вовсю шли последние приготовления к празднику. Слышался стук молотков, плотники заканчивали сколачивать помост для церемониального сожжения чучела. Визжали дети, которым раздавали бесплатные сладости от имени Короны. Лаяли собаки, гремели телеги, звенели монеты в карманах уличных торговцев. Город гудел, как разворошённый улей, и этот гул просачивался сквозь окна, смешиваясь с тихим, напряжённым шёпотом советников.

В центре Зала, на невысоком постаменте из чёрного обсидиана, покоился Камень Клятв.

Он был невелик, чуть больше человеческой головы. Неправильной, угловатой формы, словно его вырвали из скалы грубой силой, а не вырезали искусным резцом. Поверхность камня была матовой, чуть шероховатой на вид, но на ощупь гладкой, как стекло. Внутри него, глубоко под поверхностью, медленно пульсировало багровое свечение. Ритмично. Неторопливо. Как сердцебиение спящего великана.

Камень Клятв был древним артефактом ещё до того, как Морган Проклятый вложил в него свою волю. Говорили, что его создали гномы Подгорного Царства в те времена, когда сама магия была молодой и дикой. Он служил для скрепления договоров, таких, которые нельзя нарушить, не поплатившись жизнью. Короли клялись на нём в верности своим вассалам. Полководцы в преданности королям. Влюблённые в вечной любви. И, как гласили легенды, каждая клятва оставляла в камне крошечную искру.

Сто лет назад Морган использовал эту особенность. Он не стал создавать новый артефакт. Он просто пришёл в Зал Совета после падения Цитадели Света, положил ладонь на Камень и произнёс слова, которые навсегда изменили судьбу династии Эдриков.

«Когда забудут цену мира, когда станут смеяться над жертвами и играть в войну, не зная её ужаса, пусть формы их станут отражением душ».

С тех пор Камень стоял в Зале Совета как напоминание. Как молчаливый свидетель. Как спящее проклятие, в существование которого никто толком не верил.

До сегодняшнего дня.

Король Эдрик IV восседал на троне и отчаянно пытался не уснуть.

Это было непросто. Трон, массивное сооружение из позолоченного дуба с бархатной обивкой, был на удивление удобным. Слишком удобным. Спинка поддерживала поясницу именно там, где нужно, подлокотники ложились точно под локти, а сиденье было таким мягким, что ягодицы начинали петь гимны благодарности уже через пять минут. Предыдущий король, Эдрик III, специально заказал такой трон у гномьих мастеров, заявив, что «править нужно с комфортом, ибо неудобный трон рождает неудобные решения». Эдрик IV полностью разделял философию отца.

Королю было пятьдесят два года. Он был мужчиной приятной, но несколько размытой наружности, словно художник, рисовавший его портрет, никак не мог определиться с деталями и в итоге оставил всё чуть более округлым и мягким, чем следовало. Рыжеватая борода, уже тронутая сединой, обрамляла пухлые щёки. Глаза добрые, светло-карие, с вечно удивлённым выражением, будто их обладатель постоянно спрашивал: «И как я здесь оказался?» Корона тяжелая, золотая, с огромным рубином во лбу, сидела чуть криво, сползая на левое ухо. Эдрик поправил её в третий раз за последние десять минут, но она снова сползла.

Король вздохнул. Он любил свою страну. Правда, любил. Но он её не выбирал. Она выбрала его, точнее, выбрала его отца, а он просто родился первым. И теперь он сидел здесь, слушал доклады советников и мечтал о том, чтобы всё это поскорее закончилось, и он мог пойти в свои покои, снять корону, надеть мягкие домашние туфли и почитать трактат о разведении почтовых голубей. Голуби были его страстью. Единственной, если честно.

— Ваше Величество, — голос советника Фабиана вырвал его из размышлений о новой породе пушистоногих турманов, — город готов к празднованию. Народ ждёт вашего слова.

Эдрик моргнул и перевёл взгляд на говорившего.

Инквизитор Фабиан стоял слева от трона, на том самом месте, которое традиционно занимал Королевский Советник по Вопросам Веры и Безопасности. Он был высок, строен и до отвращения хорош собой. Серебристые виски благородно оттеняли тёмные волосы, зачёсанные назад. Острый подбородок, тонкий нос, холодные серые глаза, всё в нём кричало о породе и власти. Белоснежная мантия Инквизиции с золотым шитьём сидела на нём как влитая, подчёркивая широкие плечи и узкую талию. На груди сверкала эмблема, солнечный диск, пронзённый мечом.

Фабиан улыбался. У него была особенная улыбка, тёплая, располагающая, от которой становилось немного не по себе. Так улыбается лис, приглашающий кролика на ужин.

— Да-да, конечно, — закивал Эдрик. — Празднование. Столетие. Великая победа. Мы помним, мы скорбим, мы… э-э-э…

— Торжествуем, — мягко подсказал Фабиан.

— Торжествуем! Именно. Спасибо, Фабиан.

Король откашлялся и обвёл взглядом собравшихся. Советников было семеро. Лорд-Казначей — сухой, как прошлогодняя вобла, старик с вечно поджатыми губами. Лорд-Протектор Западных Земель — грузный мужчина с лицом, напоминающим печёное яблоко. Верховный Маг Двора — рассеянный тип в синей мантии, который, кажется, даже сейчас мысленно находился в своей лаборатории. Леди-Распорядительница — острая на язык дама неопределённого возраста, которая знала всё обо всех и умела организовать что угодно, от королевской свадьбы до государственного переворота. И ещё пара титулованных особ, чьи имена Эдрик вечно путал.

И, конечно, Фабиан. Который на самом деле и решал все вопросы.

— Что ж, — Эдрик поёрзал на троне, — давайте по порядку. Лорд-Казначей, сколько мы потратили на… на всё это?

Лорд-Казначей зашелестел пергаментами и принялся зачитывать цифры. Эдрик слушал вполуха. Суммы были огромные, но не катастрофические. Торговля шла хорошо, налоги собирались исправно, а новая пошлина на импорт эльфийского шёлка принесла неожиданно много золота. Королевство процветало. Не благодаря Эдрику, конечно, а скорее вопреки, но процветало.

Пока Казначей бубнил о расходах на фейерверки и угощение для горожан, Эдрик снова посмотрел на Камень Клятв. Багровое свечение внутри пульсировало всё так же медленно. Ритмично. Спокойно.

Король поёжился. Ему никогда не нравился этот артефакт. В детстве он боялся его, ему казалось, что Камень наблюдает за ним. Потом, повзрослев, он привык. Но сегодня… сегодня было что-то другое. Что-то в воздухе. Какое-то напряжение, словно перед грозой.

— … и финальным аккордом праздника станет сожжение чучела Чёрного Владыки, — донёсся до него голос Фабиана. — Это будет мощный символ. Народ должен видеть, что зло повержено. Что Тьма не вернётся.

Эдрик оторвал взгляд от Камня.

— Чучело? — переспросил он. — Мы разве… э-э-э… обсуждали чучело?

— Я внёс это в программу на прошлой неделе, Ваше Величество, — Фабиан улыбнулся своей фирменной улыбкой. — Вы одобрили. Сказали, что это «отличная идея, Фабиан, просто отличная».

— А, ну да, — пробормотал Эдрик, совершенно не помня этого разговора. — Отличная идея. Да.

Он снова покосился на Камень Клятв. Ему показалось, или багровое свечение стало чуть ярче?

— А это… безопасно? — спросил он неожиданно для самого себя.

В зале повисла пауза. Советники переглянулись. Фабиан приподнял бровь, ровно настолько, чтобы выразить вежливое удивление, но не перейти грань непочтительности.

— Безопасно, Ваше Величество?

— Ну… — Эдрик замялся. — Камень Клятв. Проклятие. Все дела. Старые легенды говорят…

— Старые легенды, — мягко перебил его Фабиан, — говорят о многом. Например, о том, что драконы вернутся в час величайшей нужды. Где драконы, Ваше Величество? Их нет уже триста лет. Легенды — это просто легенды. Сказки, которыми пугают детей.

— И всё же, — упрямо сказал Эдрик, сам не зная, зачем. — Может, не стоит… дразнить судьбу? Чучело — это как-то… вызывающе.

Фабиан сделал шаг вперёд. Его голос стал чуть тише, интимнее, так он говорил только с королём, когда хотел подчеркнуть особую близость и доверие.

— Эдрик, — он позволил себе опустить титул, — народ устал бояться. Сто лет мы живём в тени той войны. Сто лет матери пугают детей Чёрным Владыкой. Сто лет каждое затмение, каждое землетрясение, каждый неурожай приписывают «отголоскам древнего проклятия». Это разрушает страну изнутри. Люди должны увидеть, что Владыка мёртв. Что он — просто соломенное чучело, которое можно сжечь под радостные крики. Это не провокация, мой король. Это терапия. Для всего народа.

Эдрик молчал. В словах Фабиана был резон. Здравый смысл. И всё же где-то глубоко внутри, в том самом месте, где живут детские страхи и иррациональные предчувствия, что-то тихо звенело тревожным колокольчиком.

Но он был королём. А короли не должны поддаваться иррациональным предчувствиям.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Пусть будет чучело. Но… небольшое. И не очень страшное. Чтобы дети не пугались.

Фабиан поклонился, пряча в уголках губ довольную улыбку.

— Как прикажете, Ваше Величество.

Принцесса Лианна наблюдала за всем происходящим с балкона, скрытого за тяжёлыми бархатными портьерами.

Она не была членом Совета. Женщинам королевской крови не полагалось присутствовать на заседаниях, старая традиция, которую никто не удосужился отменить. Но Лианна давно научилась обходить дурацкие правила. Балкон для музыкантов, расположенный под самым потолком Зала, пустовал большую часть года. Пробраться туда через чёрную лестницу было делом десяти минут и пары золотых монет, вручённых сонному стражнику.

Она стояла, опершись на перила, и смотрела вниз. На своего отца, доброго, мягкого, безнадёжно не приспособленного к власти. На Фабиана — скользкого, как угорь, и опасного, как спящая гадюка. На советников — старых, уставших, думающих только о собственных привилегиях.

Лианне было двадцать два. Она унаследовала красоту матери, покойной королевы Изабель, которую при дворе до сих пор вспоминали с придыханием. Тонкие, аристократичные черты лица. Фарфоровая кожа, почти не тронутая солнцем. Платиновые волосы, уложенные в сложную причёску с жемчужными нитями. Глаза холодные, льдисто-голубые, смотрящие на мир с выражением лёгкого презрения.

Презрение было её защитой. Бронёй, которую она надела ещё в детстве, когда поняла, что быть принцессой — это не про балы и красивые платья. Это про то, что тебя постоянно оценивают. Сравнивают с матерью. Обсуждают за спиной. Ждут, когда ты оступишься.

Она не оступалась. Она научилась быть идеальной. Холодной. Недосягаемой. Ледяной принцессой, так её называли за глаза, и ей это нравилось. Лёд не тает. Лёд не плачет. Лёд никого не подпускает слишком близко.

Сейчас она смотрела на Фабиана и чувствовала, как внутри закипает глухое раздражение.

Она не доверяла ему. Никогда не доверяла. Слишком гладкий. Слишком правильный. Слишком вовремя оказывающийся рядом с королём, когда тому нужен совет. За пять лет, прошедших с тех пор, как Фабиан занял пост Верховного Инквизитора, он аккуратно, шаг за шагом, прибрал к рукам почти все рычаги власти. Армия? Командующий — его человек. Казна? Лорд-Казначей у него в кармане. Магическая Гильдия? Верховный Маг боится его до дрожи в коленях.

Отец ничего не замечал. Он был слишком занят своими голубями.

Лианна сжала перила так, что побелели костяшки пальцев. Она должна что-то сделать. Должна вмешаться. Но как? Она — всего лишь принцесса. Красивое украшение трона. Её удел — выйти замуж за какого-нибудь заморского принца и уехать подальше, оставив королевство на милость Фабиана.

Эта мысль была невыносима.

Внизу, в Зале Совета, Фабиан как раз заканчивал свою речь о «терапии для народа». Лианна видела, как отец колеблется. Видела, как он бросает тревожные взгляды на Камень Клятв. На мгновение в ней вспыхнула надежда, может, он откажется? Может, прислушается к интуиции?

Но отец кивнул. Согласился. Как всегда.

Лианна беззвучно выдохнула и отступила в тень портьер. Ладно. Если отец не может защитить королевство, это придётся сделать ей. Она найдёт способ. Она всегда находит.

Она бросила последний взгляд на Камень Клятв.

Багровое свечение внутри пульсировало. Ритмично. Неторопливо.

Совсем как сердце.

Праздник начался в полдень.

Главная Площадь Эльмсфорда была забита до отказа. Горожане всех сословий, от богатых купцов в бархатных камзолах до оборванных мальчишек-разносчиков, смешались в пёструю, гудящую толпу. Над головами плыли флаги, королевские золотые львы на алом поле. Пахло жареным мясом, пряностями, элем и потом. Уличные музыканты наяривали бравурный марш, торговцы сладостями надрывали глотки, а где-то в толпе уже случилась первая драка, двое подвыпивших ремесленников не поделили место у фонтана.

В центре площади возвышался помост. На нём, привязанное к высокому столбу, красовалось чучело Чёрного Владыки.

Создатели явно перестарались. Несмотря на просьбу короля сделать чучело «не очень страшным», оно получилось откровенно жутким. Трёхметровая фигура, собранная из соломы и старых тряпок, была облачена в чёрный балахон с капюшоном. Из-под капюшона выглядывала маска — грубо вырезанная из дерева, с оскаленной пастью и пустыми глазницами. В одной руке чучело держало картонный меч, выкрашенный в цвет запёкшейся крови. В другой плюшевого дракона с оторванным крылом. На груди висела табличка с надписью: «ЗДЕСЬ БЫЛО ЗЛО».

Дети в толпе показывали на чучело пальцами и смеялись. Взрослые одобрительно гудели. Только самые старые горожане, те, что ещё помнили смутные отголоски настоящей войны, хмурились и крестились незаметно.

Король Эдрик IV стоял на специальной трибуне, окружённый гвардейцами и советниками. Рядом с ним принцесса Лианна, прямая как струна, с бесстрастным лицом. Чуть поодаль Фабиан, сияющий, как начищенный золотой.

Эдрик нервничал. Он снова и снова поправлял корону, которая предательски сползала на ухо. Снова бросал взгляды в сторону дворца, туда, где в Зале Совета остался Камень Клятв. Отсюда его не было видно, но король почти физически ощущал его присутствие. Тяжёлое. Давящее.

— Всё идёт прекрасно, Ваше Величество, — шепнул Фабиан, наклоняясь к его уху. — Народ счастлив. Посмотрите на эти лица.

Эдрик посмотрел. Лица действительно были счастливые. Возбуждённые. Предвкушающие зрелище.

— Пора начинать церемонию, — продолжил Фабиан. — Скажите несколько слов. Коротко. О победе. О мире. О том, что Тьма никогда не вернётся.

— Да-да, конечно, — Эдрик откашлялся и шагнул к краю трибуны.

Толпа заметила движение и начала затихать. Крики, смех, музыка, всё стихло, сменяясь гулом ожидания. Тысячи глаз устремились на короля.

Эдрик открыл рот. Слова, заготовленные заранее (Фабиан вручил ему свиток ещё утром), вылетели из головы. Осталась только звенящая пустота и отчаянное желание оказаться где-нибудь в другом месте. Например, в голубятне.

— Народ Эльмсфорда! — начал он, и собственный голос показался ему чужим. — Сегодня… э-э-э… великий день. Сто лет назад наши предки… они… ну, вы знаете. Победили. Зло. Чёрного Владыку. Который был… очень злой. И чёрный. И…

Он запнулся. В толпе кто-то хихикнул.

Лианна за его спиной едва заметно поморщилась.

Фабиан сохранял невозмутимость, но в его серых глазах мелькнуло что-то похожее на презрение.

— В общем! — Эдрик собрался с силами. — Мы победили! Зло повержено! И сегодня, в знак того, что мы ничего не боимся, мы сожжём чучело Владыки! Чтобы все видели — Тьма не вернётся! Никогда!

Толпа взорвалась криками. Не потому, что речь была хороша, а потому, что людям не терпелось увидеть огонь.

Эдрик обернулся и кивнул Фабиану.

Инквизитор сделал знак рукой. Двое гвардейцев в парадных доспехах вышли вперёд, держа в руках длинные факелы, обмотанные просмоленной паклей. От факелов тянуло жаром и запахом горящей смолы.

— Во имя Света! — провозгласил Фабиан звучным, хорошо поставленным голосом. — Во имя памяти павших героев! Во имя будущего, свободного от страха! Да сгинет Тьма!

Он кивнул гвардейцам.

Те шагнули к помосту.

И в этот самый момент мир изменился.

Сначала это был звук.

Низкий, утробный гул, который шёл не снаружи, а откуда-то изнутри, из-под земли, из стен, из самого воздуха. Он был на грани слышимости, но его почувствовали все. Толпа замерла. Крики оборвались на полуслове. Музыканты опустили инструменты.

Потом пришёл свет.

Багровый. Глубокий. Он хлынул из окон Королевского Дворца, из тех самых стрельчатых окон Зала Совета. Свет был не ярким, но каким-то… плотным. Он лился, как густой сироп, заливая площадь кровавыми отблесками.

Люди начали кричать. Но теперь это были не радостные крики.

Гвардеец, державший факел, застыл как вкопанный. Его напарник выронил свой факел, и тот покатился по брусчатке, высекая искры. Никто не обратил на это внимания. Все смотрели на дворец. На багровый свет. На то, как он пульсирует — ритмично, неторопливо, словно сердцебиение.

Тук.

Пауза.

Тук.

Пауза.

ТУК.

А потом всё случилось одновременно.

Принцесса Лианна вскрикнула. Это был короткий, резкий звук, не испуганный, а скорее удивлённый. Она поднесла руки к лицу, и все, кто стоял достаточно близко, увидели, как её кожа начала меняться. Сперва побелела, став цвета слоновой кости. Потом приобрела странный, неестественный блеск. А потом стала прозрачной.

Прозрачной и твёрдой.

Лианна застыла. Её руки, поднятые к лицу, остановились на полпути. Рот, приоткрытый в крике, так и остался приоткрытым. Глаза, полные ужаса и непонимания, смотрели в пустоту. Складки платья, волосы, жемчужные нити, всё обратилось в стекло. Венецианское стекло, тончайшее, чистейшее, с лёгким голубоватым отливом. Солнечный свет, пробиваясь сквозь статую, рассыпа́лся радужными бликами по трибуне.

Толпа взревела от ужаса.

Эдрик IV хотел закричать. Хотел броситься к дочери. Хотел что-то сделать, что угодно. Но его тело больше ему не принадлежало.

Он чувствовал, как сжимается. Как меняются кости, становятся лёгкими, полыми. Как кожа покрывается чем-то мягким. Как руки превращаются в крылья. Это не было больно. Это было… странно. Как будто он всегда был голубем, просто забыл об этом на пятьдесят два года.

Корона с грохотом упала на доски трибуны. Следом мантия, рубаха, штаны. Всё, что осталось от короля Эдрика IV, — это толстый, растерянный сизый голубь, который сидел посреди вороха королевских одежд и ошалело вертел головой.

Голубь открыл клюв и издал звук:

— Воррр-кууу?

Это было самое жалобное, самое растерянное воркование в истории птичьего рода.

Фабиан отшатнулся. Впервые за много лет на его лице отразилось неподдельное, искреннее чувство — страх. Он смотрел на голубя, на стеклянную принцессу, на багровый свет, льющийся из дворца, и его губы беззвучно шевелились.

— Не может быть… — прошептал он. — Этого не может быть. Проклятие… оно же просто легенда…

Голубь-король снова воркнул, на этот раз требовательнее. Кажется, он хотел, чтобы ему помогли. Или принесли зёрен. Или просто объяснили, что происходит.

Но объяснять было некому.

Площадь погрузилась в хаос. Люди кричали, толкались, бежали прочь, давя друг друга. Гвардейцы растерянно крутили головами, не зная, кого защищать и от кого. Чучело Чёрного Владыки, так и не подожжённое, одиноко возвышалось над безумием, и его пустые глазницы, казалось, смотрели на всё происходящее с немым укором.

А во дворце, в опустевшем Зале Совета, Камень Клятв пульсировал багровым светом.

Ритмично.

Неторопливо.

Словно просыпался после долгого сна.

И в этом пульсирующем свете, если приглядеться, можно было разглядеть слабый, почти невидимый узор — древние руны, складывающиеся в слова:

«Когда забудут цену мира…»

Они забыли.

И мир напомнил.