ГЛАВА 8

В чем самый жестокий парадокс счастья? Чем полнее оно наполняет тебя, тем острее становится страх его потерять. С каждым днем, с каждым часом, проведенным с Денисом, становилось все труднее помнить, что я не имею права на это счастье. Что между нами – непреодолимая пропасть. Двадцать лет заключения. Кровь. Вина. Но когда его глаза смотрели на меня с такой нежностью, когда его руки касались моего тела с таким благоговением, я забывала обо всем. И это пугало больше всего.

Три недели. Уже три недели мы были вместе. Почти не расставались, засыпали и просыпались в объятиях друг друга, растворялись в страсти и нежности, в разговорах и молчании. Я чувствовала, как с каждым днем он все глубже проникает в мою жизнь, в мое сердце, в мою душу. И вместе с этим росло предчувствие неизбежной катастрофы, которая должна была разрушить этот хрустальный замок счастья, построенный на песке лжи.

Утро вторника застало нас в его квартире. Я готовила завтрак на его кухне, напевая что-то под нос, когда он подошел сзади, обнимая за талию, зарываясь лицом в мои волосы.

– Доброе утро, – прошептал он, целуя меня в шею, посылая волны мурашек вдоль позвоночника. – Как ты?

– Прекрасно, – я повернулась в его объятиях, глядя в эти невозможные глаза, которые смотрели на меня с таким теплом, с таким… обожанием? – Выспался?

– С тобой – всегда, – он улыбнулся, и от этой улыбки что-то сжималось под сердцем. Юный, прекрасный, с растрепанными черными волосами и трехдневной щетиной, делающей его еще более необъяснимо привлекательным.

Он наклонился, целуя меня – нежно, неторопливо, словно у нас была вся вечность впереди. Его руки скользнули под мою футболку (его футболку, на самом деле – я спала в ней), поглаживая кожу, посылая волны удовольствия по всему телу.

– Денис, – выдохнула я, отстраняясь. – Завтрак сгорит.

– Плевать, – пробормотал он, углубляя поцелуй, его пальцы уже скользили под резинку моих трусиков, находя влажное тепло. – Хочу тебя. Сейчас.

И я сдалась. Как всегда сдавалась перед ним, перед его страстью, перед его нежностью, перед его властью надо мной. Он подхватил меня, усаживая на столешницу, раздвигая мои ноги, устраиваясь между ними. Сдернул трусики одним резким движением, высвободил свой член из домашних брюк.

– Смотри на меня, – хрипло приказал он, входя одним сильным толчком, заполняя до предела, заставляя выгнуться и вскрикнуть. – Хочу видеть твои глаза.

И я смотрела – в эту синеву, затуманенную желанием, но все равно пронзительно яркую. Смотрела, пока он двигался во мне – сначала медленно, потом все быстрее, глубже, жестче. Пока его руки сжимали мои бедра с такой силой, что наверняка останутся синяки. Пока его губы шептали мое имя, словно молитву, словно заклинание.

Оргазм накрыл внезапно, оглушительной волной удовольствия, заставляя закричать, впиваясь ногтями в его плечи. Он последовал за мной почти сразу, вздрагивая, изливаясь глубоко внутри, прижимаясь лбом к моему лбу, смешивая наше дыхание.

– Ты невероятная, – прошептал он, когда мы оба начали приходить в себя. – Каждый раз с тобой… как первый.

Я улыбнулась, гладя его по щеке, чувствуя под пальцами щетину, наслаждаясь этим простым прикосновением. Если бы я могла остановить время, я бы выбрала этот момент – его руки на моей талии, его тепло внутри меня, его взгляд, смотрящий с таким выражением, которое я не смела назвать, но которое согревало изнутри.

– Завтрак все-таки сгорел, – заметила я, глядя на дымящуюся сковородку.

Он рассмеялся, легко и беззаботно, как мог смеяться только он – словно весь мир был создан для его радости.

– Поедим по дороге, – он поцеловал меня еще раз, быстро и нежно. – Мне нужно заехать на кладбище сегодня. Годовщина смерти отца скоро, хочу проверить, все ли в порядке с могилой.

Я замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица. Кладбище. Могила Виктора. Место, куда я не могла пойти – физически не могла представить себя там, возлагающую цветы на могилу человека, которого убила.

– Ты поедешь со мной? – в его голосе была надежда, в его глазах – что-то почти детское, уязвимое. – Не хочу ехать один.

Комок встал в горле. Я отвернулась, не в силах выдержать этот взгляд, эту просьбу, на которую не могла ответить согласием.

– Я… не могу, – тихо сказала я, соскальзывая со столешницы, поправляя одежду, создавая физическую дистанцию между нами. – Прости, Денис.

– Почему? – его голос изменился, в нем появились нотки стали. – Это так важно для меня, Анна. Я хочу, чтобы ты была рядом.

– Я просто… не могу, – повторила я, отворачиваясь, делая вид, что занята уборкой сгоревшего завтрака. – Это… слишком личное. Семейное. Я бы чувствовала себя лишней.

– Семейное? – его тон стал жестче. – Ты стала частью моей жизни, Анна. Частью меня. Если ты не можешь разделить со мной даже такой простой момент…

– Денис, пожалуйста, – я почти умоляла, чувствуя, как паника поднимается изнутри, скручивая внутренности ледяными тисками. – Я просто… я не люблю кладбища. У меня… плохие воспоминания, связанные с ними.

Он смотрел на меня долго, пристально. И что-то в его взгляде заставило меня вздрогнуть. Что-то новое, опасное. Подозрительное.

– Как хочешь, – наконец сказал он, разворачиваясь и выходя из кухни.

Я стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Что-то изменилось. Одна маленькая просьба, один отказ – и стена между нами, которая и так была неизбежна, начала строиться.

Он вернулся через десять минут – одетый, с ключами от машины в руках, с выражением лица, которое я не могла прочесть.

– Я поеду один, – сказал он, не глядя на меня. – Вернусь вечером.

– Денис, – начала я, протягивая руку, пытаясь коснуться его, объяснить.

Он отстранился, едва заметно, но так отчетливо. Словно мое прикосновение могло обжечь.

– Все в порядке, – его голос звучал ровно, но глаза… глаза были холодны как лед. – Я понимаю. Мы поговорим вечером.

И он ушел, оставив меня в его квартире, с болью под сердцем и чувством, что маленькая трещина, появившаяся между нами, скоро станет непреодолимой пропастью.

Он вернулся поздно, пропахший виски и сигаретами. Я сидела в гостиной, на диване, обхватив колени руками, мучаясь от неизвестности, от страха, от предчувствия беды.

– Ты пил, – тихо сказала я, глядя, как он снимает куртку, как неловко пытается повесить ее на крючок.

– Да, – коротко ответил он, не глядя на меня. – На могиле отца. Хорошая традиция, знаешь ли. Помянуть.

В его тоне было что-то, чего я раньше не слышала. Горечь? Обида? Разочарование?

– Денис, я… – я встала, делая шаг к нему. – Мне жаль, что я не поехала с тобой. Я просто…

– Просто что? – он резко повернулся, и его взгляд – пронзительный даже в полумраке прихожей – впился в меня, словно пытаясь увидеть насквозь, дойти до самой сути. – Что ты скрываешь, Анна? Что ты так боишься, что я узнаю?

Я отступила, чувствуя, как кровь отливает от лица. Как он догадался? Что он знает?

– Я не… – начала я, но он перебил.

– Не лги, – его голос был тихим, но в нем звенела сталь. – Я не идиот, Анна. Я вижу, как ты уходишь от разговоров о прошлом. Как избегаешь всего, что связано с моим отцом. Как вздрагиваешь, когда я смотрю на тебя слишком долго, словно боишься, что я увижу что-то в твоих глазах. Что-то, что ты отчаянно пытаешься скрыть.

Я молчала, не в силах ни подтвердить, ни опровергнуть. Он сделал шаг ко мне, потом еще один. Теперь мы стояли так близко, что я чувствовала запах виски в его дыхании, видела каждую искру в глубине его глаз.

– Я любил отца, – тихо сказал он. – Знаешь, каково это – расти без отца? Знаешь, каково это – знать его только по рассказам матери, по фотографиям, по историям, которые рассказывают другие? Я создал образ идеального человека, идеального отца, которого у меня отняли. Которого я потерял, даже не успев узнать.

Каждое его слово было ножом, проворачивающимся в ране, которую я носила уже двадцать лет. Я хотела ответить, но горло перехватило, и я могла только смотреть на него, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза.

– А потом, когда я стал старше, начал слышать другие истории, – продолжал он, и его голос был безжалостен. – О том, каким он был на самом деле. О его любовницах. О его жестокости. О том, как он изменял матери с каждой юбкой, что проходила мимо. О том, как он поднимал на нее руку, когда выпивал слишком много.

Я вздрогнула, не в силах скрыть реакцию. Он заметил, его глаза сузились.

– Ты знаешь что-то об этом, верно? – спросил он, склоняясь еще ближе, так что его лицо было всего в нескольких сантиметрах от моего. – Ты знаешь что-то о моем отце, чего не знаю я. Что-то, что заставляет тебя избегать любого упоминания о нем. Что-то, что заставляет тебя бояться его могилы.

– Денис, ты пьян, – прошептала я, отступая, упираясь спиной в стену. – Давай поговорим завтра, когда ты…

– Нет, – он покачал головой, его руки уперлись в стену по обе стороны от моей головы, не давая уйти. – Я хочу поговорить сейчас. Я хочу знать правду, Анна. Всю правду. О тебе. О нас. О том, почему каждый раз, когда я говорю об отце, в твоих глазах появляется этот взгляд – словно ты вот-вот сломаешься, словно внутри тебя что-то кричит от боли.

Я смотрела в его глаза – пронзительные, пьяные не столько от алкоголя, сколько от гнева, от боли, от неизвестности – и понимала, что больше не могу лгать. Не могу продолжать эту игру в прятки, эту иллюзию нормальности, это притворство, что между нами нет ничего, кроме страсти и нежности.

– Хорошо, – выдохнула я, чувствуя, как что-то внутри надламывается, разрушается безвозвратно. – Я расскажу тебе. Все. Но не сегодня, Денис. Не когда ты пьян. Не когда ты злишься. Завтра. Я обещаю.

Он смотрел на меня долго, изучающе, словно пытаясь решить, можно ли мне верить. Потом медленно отстранился, освобождая меня из плена своих рук, своего тела, своего запаха.

– Завтра, – повторил он, и это звучало как ультиматум. – Я буду ждать.

Он отвернулся, направляясь в спальню, оставив меня в прихожей, дрожащую, с подкашивающимися коленями и чувством, что завтра мой мир рухнет окончательно.

Ночь мы провели отдельно – он в спальне, я на диване в гостиной. Не могла заставить себя лечь рядом с ним, не после того разговора, не с тем, что предстояло сказать завтра. Не сомкнула глаз, слушая тиканье часов, шум проезжающих за окном машин, свое собственное сердцебиение – слишком быстрое, слишком громкое в ночной тишине.

Утром он вышел из спальни – с красными глазами, с отпечатком подушки на щеке, с выражением лица, которое я не могла прочесть. Прошел мимо меня на кухню, ставя чайник, не говоря ни слова.

– Денис, – начала я, следуя за ним, не зная, с чего начать. Как рассказать.

– Не сейчас, – он поднял руку, останавливая меня. – Я должен быть в офисе к девяти. У меня встреча, которую нельзя отменить. Поговорим вечером. Я заеду за тобой после работы.

Он говорил спокойно, почти безэмоционально. Но я видела, что это стоило ему усилий – держать лицо, не показывать, как сильно его задело мое молчание, мои тайны, моя ложь.

– Хорошо, – тихо согласилась я. – Я буду ждать.

Он кивнул, допивая кофе одним глотком, ставя чашку в раковину. Потом подошел ко мне – так близко, что я чувствовала тепло его тела, вдыхала его запах, видела каждую ресничку, каждую искорку в его взгляде.

– Что бы ты ни скрывала, Анна, – тихо сказал он, – что бы ни случилось в твоем прошлом… помни, что я уже говорил тебе. Я не мой отец. Я не брошу тебя, когда наиграюсь. Потому что то, что между нами… это не игра. Не для меня.

И он поцеловал меня – не страстно, не нежно, а как-то… отчаянно. Словно это мог быть наш последний поцелуй. Словно он уже знал, что после моего признания ничего не будет как прежде.

Я ответила, вкладывая в этот поцелуй все, что не могла сказать словами. Мою благодарность за то, что он есть в моей жизни. Мою вину за то, что я сделала. Мой страх перед будущим, которого у нас не могло быть. И мою любовь, которую я не имела права испытывать, но которая заполнила каждую клеточку моего существа.

Когда он отстранился, в его глазах было что-то такое, от чего сердце сжалось болезненно. Понимание? Прощение? Или… прощание?

– До вечера, – он погладил меня по щеке, и в этом простом жесте было столько нежности, что я чуть не разрыдалась прямо там, на его кухне, среди недопитого кофе и немытой посуды.

И он ушел, оставив меня с разбитым сердцем и пониманием, что этот день может стать последним в нашей истории.

Я решила пойти в торговый центр, чтобы отвлечься от мыслей, от ожидания, от страха перед предстоящим разговором. Бродила между магазинами, не замечая витрин, людей, музыки. В голове была пустота – звенящая, оглушающая пустота, за которой скрывалось столько боли, что я боялась к ней прикоснуться.

– Анна? Анна Соколова?

Голос, окликнувший меня, был смутно знаком. Я обернулась и увидела Ирину Петрову – мою бывшую коллегу из школы, где я преподавала до… до всего этого. До Виктора, до той роковой ссоры, до двадцати лет за решеткой.

– Ирина, – выдавила я, чувствуя, как сердце пропускает удар. – Привет.

Она почти не изменилась – все та же стройная блондинка с острым взглядом и вечной сигаретой в уголке рта. Только морщинки у глаз стали глубже, да седины в волосах прибавилось.

– Боже мой, – она приблизилась, понизив голос и оглядываясь по сторонам. – Это правда ты? Когда тебя выпустили? Я слышала, тебе дали двадцать лет за то, что случилось с Марковым…

Я замерла, чувствуя, как холодеет кровь. Из всех людей, из всех мест, из всех возможных встреч – почему сейчас? Почему она? Почему эти слова?

– Давно вернулась? – продолжила Ирина, все еще тихо, но с нескрываемым любопытством в глазах. – Должно быть совсем недавно, да? Помню, как все были потрясены тогда…

Я открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент заметила его – Дениса. Он стоял всего в нескольких метрах от нас, застывший, с выражением абсолютного шока на лице. В руках – букет цветов, видимо, для меня. В глазах – непонимание, замешательство, боль.

Наши взгляды встретились, и я поняла – он слышал. Слышал слова Ирины о Маркове, о двадцати годах, о моем возвращении. Может, не все, но достаточно, чтобы начать складывать мозаику.

– Денис, – прошептала я, делая шаг к нему.

Он отступил, качая головой, словно отказываясь верить в то, что только что услышал, в мысли, что начинали формироваться в его голове.

– Кто этот красавчик? – шепнула Ирина, толкая меня локтем. – Твой сын?

– Нет, – выдохнула я, не отрывая взгляда от Дениса, от его лица, которое на глазах каменело, закрывалось, становилось маской, скрывающей бурю эмоций внутри. – Это…

Но он не дал мне договорить. Развернулся и ушел – быстрым, почти бегущим шагом, расталкивая людей, не оборачиваясь. Букет цветов упал на пол, разбросав лепестки по мраморной плитке торгового центра.

– Что с ним? – удивленно спросила Ирина, глядя вслед удаляющейся фигуре.

Я не ответила. Не могла. Горло сдавило спазмом, в глазах потемнело, колени подкосились. Я опустилась на ближайшую скамью, чувствуя, как мир вокруг кружится, как все рушится, как воздух становится слишком плотным, чтобы дышать.

– Анна? Ты в порядке? – голос Ирины доносился словно издалека, сквозь шум в ушах, сквозь стук сердца, сквозь крик, который рвался изнутри, но не мог вырваться наружу.

Я кивнула, механически, бессмысленно. Нет, я не была в порядке. Никогда больше не буду в порядке. Потому что только что потеряла его – Дениса, мужчину с пронзительным взглядом и улыбкой, от которой таял лед внутри. Мужчину, которого полюбила вопреки всему, вопреки здравому смыслу, вопреки прошлому, которое всегда стояло между нами.

Мужчину, который только что начал понимать, кто я на самом деле. И что я сделала с его отцом.

Вечером я сидела в его квартире, ожидая его возвращения. Знала, что он придет – если не за мной, то хотя бы за объяснениями. За правдой, которую я так долго скрывала. За подтверждением того, что он, вероятно, уже понял из случайно подслушанного разговора.

Он появился после десяти – с красными глазами, с выражением лица, которое я никогда не видела раньше. Что-то среднее между яростью и болью, между непониманием и… отвращением?

– Денис, – начала я, поднимаясь с дивана, делая шаг к нему.

– Не подходи, – его голос был тихим, но в нем звенела сталь. – Просто… скажи мне. Это правда? То, что сказала та женщина? Ты… ты сидела в тюрьме? Двадцать лет? За что-то, связанное с моим отцом?

Я смотрела в его глаза – пронзительные, полные боли и непонимания – и знала, что больше не могу лгать. Не могу больше прятаться, уворачиваться, уходить от ответов.

– Да, – выдохнула я, чувствуя, как что-то внутри надламывается, разрушается безвозвратно. – Это правда.

Он закрыл глаза, словно от физической боли, его руки сжались в кулаки так сильно, что побелели костяшки.

– За что? – спросил он, не открывая глаз, словно боялся того, что увидит в моем лице. – За что ты сидела, Анна?

Я глубоко вдохнула, собирая остатки сил. Это был момент истины. Момент, когда рушится все, что было между нами. Когда умирает любовь, не успевшая расцвести.

– За убийство, – тихо сказала я. – За убийство твоего отца, Денис.

Его глаза распахнулись, в них было столько боли, столько недоверия, столько… ужаса, что я пошатнулась, словно от удара.

– Нет, – прошептал он, качая головой. – Нет, это невозможно. Отец упал с лестницы. Это был несчастный случай. Все знают…

– Это не был несчастный случай, – перебила я, чувствуя, как слезы текут по щекам. – Мы поссорились. Он… он хотел меня ударить. Я оттолкнула его. Сильнее, чем думала. Он упал… неудачно. Сломал шею.

Денис смотрел на меня так, словно видел впервые. Словно я была чужой, незнакомой, пугающей. Его лицо исказилось гримасой боли, отвращения, непонимания.

– Ты… ты была его любовницей? – его голос дрожал. – Все это время… когда ты спала со мной… ты знала, кто я? Знала, что я его сын?

Я кивнула, не в силах произнести ни слова. Не в силах оправдываться, объяснять, просить прощения. Потому что не было оправданий. Не было объяснений. И не могло быть прощения.

– Господи, – он отшатнулся, словно от прокаженной. – Ты… ты использовала меня? Это была месть? Способ заставить страдать его семью? Причинить боль мне и матери? Или… или что?

– Нет! – вскрикнула я, делая шаг к нему, протягивая руку. – Денис, это не так. Я не знала, что встречу тебя. Не планировала. Это просто… случилось. И я… я влюбилась в тебя. По-настоящему.

Он рассмеялся – горько, безрадостно, с нотой истерики.

– Влюбилась? В сына человека, которого убила? – он покачал головой. – Это больное, Анна. Это… извращенно.

Каждое его слово было ножом, вонзающимся в сердце. Но я не могла винить его. Не могла ожидать другой реакции. Не после того, что сделала. Не после лжи, которой окружила нас с самого начала.

– Я знаю, – прошептала я, опуская руку, понимая бессмысленность любых прикосновений, любых слов, любых попыток объяснить. – Мне… мне нужно уйти.

Я направилась к двери, чувствуя его взгляд – холодный, чужой, полный отвращения – на своей спине. У самого выхода обернулась, не в силах уйти вот так, не сказав хотя бы…

– Я любила тебя, Денис, – тихо сказала я. – Это не было ложью. Не было игрой. Не было местью. Я просто… любила тебя. Всем сердцем. И буду любить, что бы ни случилось.

Он смотрел на меня долго, пристально. В его глазах не было ничего. Ни ненависти, ни любви, ни прощения, ни проклятия. Только пустота. Оглушающая, бесконечная пустота.

– Уходи, – наконец сказал он, отворачиваясь. – Просто уходи, Анна.

И я ушла, закрыв за собой дверь, чувствуя, как с каждым шагом что-то внутри меня умирает. Что-то, что только начало оживать рядом с ним. Что-то, что я думала, потеряла навсегда за долгие годы за решеткой. Что-то, без чего не стоило жить.

Сердце.