Ромашковый чай

Майя щурилась на солнце, заваривала чай и прислушивалась к шуму воды. В квартире было непривычно тихо – приглушенные звуки из душевой не в счет. А все дело в том, что Юня пятнадцать минут назад отбыл на занятия. И у них с мужем есть пара часов, чтобы обсудить… кое-что важное.

Звук воды стих, и Майя наклонила голову. Это стало уже прочно закрепившейся привычкой – если Илья дома, постоянно прислушиваться. Где он, что делает, чем занят. После того приступа восемь лет назад жизнь ее перевернулась. И теперь Майя настороже. Всегда.

Только вот делать это все сложнее. Ребенок-вундеркинд – гордость родителей. Но это также требует колоссальных усилий, затрат – временных, психологических, финансовых. Олимпиады и конкурсы, занятия и консультации, сборы и поездки. А кроме сына еще есть муж – горячо и нежно любимый. Ему пятьдесят три, и номер его кардиолога у Майи записан под цифрой один. А еще давление и его острая нелюбовь к обсуждению проблем здоровья. Надо контролировать всё: показания тонометра, прием таблеток, регулярные осмотры врача.

Совмещать это с работой первой скрипки в Большом сложно. Всегда было непросто, потом сложно, а в последнее время уже перешло в категорию «невозможно». И нужно принимать решение.

На кухню зашел тот, с кем данное решение предстоит обсудить.

– Садись, сейчас налью чаю.

Илья устроился за столом и покосился на то место, где когда-то стояла кофемашина. Кофе Июлю нельзя, агрегат давно изгнан из их дома, но Илья все равно туда смотрит. Скучает, наверное. Ничего, завтра воскресенье, а значит, они идут в любимую кофейню, и там Илья Юльевич получит свою законную, одну в месяц, порцию кофе. Потрепи, родной.

Майя подошла и обняла плечи в синей рубашке. Прижалась к макушке – волосы все такие же густые и гладкие, только больше чем наполовину седые. Вздохнула и решилась.

– Скажи, я покажусь тебе очень неблагодарной, если оставлю работу в Большом?

Чашка с ромашковым чаем отправилась на блюдце. Илья повернул голову, чтобы посмотреть в лицо жене. С возрастом у него потяжелели веки, и взгляд стал еще более… нечитающимся. Даже Майю он иногда пугал. Сейчас муж просто смотрел внимательно.

– Ты хочешь уйти из театра?

– Да.

Он молчал. Пил мелкими глотками люто ненавидимый травяной чай и молчал. Майя принялась ходить по кухне. По делу, не просто так. Вазочку с конфетами передвинуть, коробку с чаем убрать в шкаф, молоко – в холодильник.

– Почему?

Наконец-то! Майя оперлась спиной о столешницу и начала объяснять. Главное, не сказать лишнего! Чтобы Илья даже не догадался, что это хоть как-то связано с его здоровьем. Провести господина Королёва очень непросто, но она обязана это сделать.

– Мне приходится выбирать. Между своей карьерой и будущим Юни. Даже нет, не так. Карьеру музыканта я сделала. А у Юни талант, и им надо заниматься, и много, ты же это сам понимаешь. Я не успеваю все. Работа в оркестре занимает слишком много времени.

Она волновалась, поэтому повторила это несколько раз – только разными словами. А под конец монолога подошла, села рядом с мужем и залпом выпила его чай.

Илья без малейшего сожаления проследил за своей чашкой. Потом привычным жестом потер висок.

– Да, я понимаю, – сделал паузу, все так же массируя висок. – И все же… а ты? Ты же всю жизнь играла. Как ТЫ будешь без музыки? Ты думала об этом? Ты готова к этому?

Я не могу без тебя и сына. И музыки. Именно в таком порядке.

– А я… – тут Майя налила еще чаю и принялась его медленно пить. – На моей кафедре есть вакансия. – Последний глоток. Гадость редкая, как Илья этот чай выносит? – Я звонила.

– Ясно.

Она отлично держалась – безупречно. Только на последнем слове голос едва уловимо стал звонким. Почти незаметно. Но ему хватило.

Майя снова налила чаю, Илья вертел в руках блюдце. Оба молчали. Она ждала его слов. Он думал. Обо всем сразу. О том, что ведь ей нет еще сорока – самый расцвет, самый взлет. Кому как не Илье знать, что для Май значит играть. И эти слова об уходе из оркестра… они принесли с собой, нет, не разочарование, не обиду, а чувство потери. Майя, как же так? Девочка, ты уверена, что сможешь?

А в консерватории… там же преподаватели играют? Когда что-то показывают, объясняют. Есть же варианты совместных концертов учителей и учеников, в конце концов.

Илья понимал, что это переломный момент в жизни его жены, важный шаг, определяющий всю ее дальнейшую судьбу. Прежде чем высказать свое мнение, он хотел понять, насколько сказанные слова были выношенными и зрелыми.

– Как давно ты шла к этому решению?

– Уже пару лет, – Майя все же сделала очередной маленький глоток. – Чем больше я занималась сыном, тем больше понимала, что хочу преподавать. Хочу, да. И эта работа гораздо удобнее с точки зрения организации своего времени, что для меня сейчас важно. Так что… если ты не против… – вздохнула: – С завкафедрой я уже встречалась.

Вот как. И с заведующим кафедрой, значит, уже договорилась. Илья забрал у нее чашку и сам допил чай. Гадость редкая, он терпеть его не мог. Пил только ради Май, чтобы успокоить. Когда жены не было дома, Илья заваривал себе ароматный черный, покрепче, с долькой лимона. Но Майя… проще было выпить этот, похожий по вкусу на сено, чем видеть в ее глазах тревогу и страх.

– Ты чувствуешь свою готовность к преподаванию?

– Да. Мне интересно, и я хочу попробовать.

Илья рассматривал пустую чашку. Он знал, что в немалой степени весь этот разговор связан с сыном. Когда другие дети еще только вступают в подростковый возраст и не задумываются о взрослой жизни, Юня уже сделал важный выбор. Как его сын умудрился родиться одновременно и талантливым математиком, и подающим надежды музыкантом, Илья не знал. И давно перестал задавать себе подобные вопросы. Он просто принял это. До недавнего времени мальчик участвовал сразу и в математических олимпиадах, и в музыкальных конкурсах. Пока все было не так серьезно, удавалось совмещать. Но сейчас ему двенадцать, и чаша весов склонилась в сторону музыки. Илья понимал, о чем говорила Майя, объясняя свое решение уйти из оркестра. Юня определился. Теперь начинается новый виток его жизни – очень сложный, важный и осознанный. Многочасовые занятия, музыкальные конкурсы, поездки. Все это – на Май.

Она приняла решение. Илья был уверен, что далось оно ей очень нелегко. И вот сейчас Майя сидела напротив и искала поддержку. Нервничала – он это чувствовал.

Ты оставляешь Большой театр…

Илья отставил чашку, подпер щеку ладонью и задумчиво посмотрел на свою жену. Потом поправил чуть перевернувшуюся сережку в ее ухе, потом коснулся указательным пальцем кончика ее носа и слегка улыбнулся:

– Я всегда на твоей стороне, Маленькая Май.

Через три недели к зданию Московской консерватории подъехал черный «мерседес», и мужчина за рулем сделал звонок.

– Я внизу, выходи.

Был очень ясный день. Солнце слепило. Зима порадовала снегом и легким морозом.

На улицу вышла красивая яркая женщина со скрипичным футляром в руке. Во дворе небольшими группами стояли студенты – будущие музыканты и певцы. Они что-то обсуждали. Слышался смех, распевки и даже споры. Петр Ильич Чайковский неизменно исполнял роль хранителя альма-матер для этих юных, влюбленных в музыку людей.

Женщина подошла к машине, но не торопилась садиться в салон. Она остановилась около дверцы водителя. Медленно опустилось стекло.

Двое молча смотрели друг на друга и улыбались, пока наконец Майя не произнесла:

– Здравствуй, Июль.

– Здравствуй, Май.