Глава 50 Неожиданный вопрос

Вечером мы сидели за столом и ужинали рыбой, что поймали с утра. Это был обычный вечер; я уже стала привыкать к таким семейным посиделкам. Только Ристан сидел будто отвлечённый: ковырял рыбу вилкой, серые глаза смотрели в пустоту. За эти дни я несколько раз ловила его задумчивым, иногда хмурым, — но это быстро проходило. Он возвращался к привычной улыбке, к весёлым шуткам, к лёгким, непринуждённым касаниям и объятиям.

После ужина, когда Ристан так и не вышел из своего оцепенения, я увела Мирея в спальню, где пахло сушёной лавандой и деревом. Малыш послушно забрался под одеяло, превратившись в маленький комочек, но стоило мне потянуться к подушке, как его крошечные пальцы обхватили мою ладонь.

— Ты ведь любишь папу, да? — тихо спросил он, глядя на меня снизу вверх.

Я замерла, оглушенная неожиданным вопросом. Не дождавшись моего ответа, Мирей приподнялся на локте, глядя на меня с такой недетской пронзительностью, что у меня перехватило дыхание.

— Я видел… — он запнулся, подбирая слова, и его голос задрожал от волнения. — Я видел, как папа смотрит на тебя. Глаза у него такие же, как когда он обнимает меня. С любовью. А если вы любите друг друга… значит ли это, что ты любишь и меня?

Эти слова вошли в меня под самое ребро. Грудь сдавило так сильно, что стало больно дышать — это была смесь острой, щемящей нежности и пугающей ответственности. Я присела на край кровати, чувствуя, как прогибается матрас, и осторожно убрала мягкую прядь с его лба.

— Конечно, маленький мой… — я сделала паузу, чтобы не заплакать. — Я люблю тебя. Очень. Вы оба для меня дороги.

В его глазах, отражавших слабый свет ночника, вспыхнула такая отчаянная, беззащитная надежда. Мирей долго молчал. И наконец, этот тихий, едва различимый звук:

— Тогда… значит, я смогу называть тебя мамой?

В комнате повисла такая звенящая тишина, что я услышала собственное замершее сердцебиение. Мирей не поднимал глаз, его маленькие пальцы до белизны сжали край одеяла, ожидая ответа, который мог либо подарить ему целый мир, либо разрушить последнюю надежду.

«Справлюсь ли я? — пронеслось в голове. — Смогу ли я стать для него той опорой, которой ему так не хватало?»

Я осторожно взяла его ладошку в свои руки и едва заметно улыбнулась, стараясь, чтобы голос не дрогнул:

— Мирей, милый… Для меня это было бы огромным счастьем. — На секунду зажмурилась, сглатывая ком, и добавила, ласково погладив по голове: — Но давай мы сначала спросим об этом папу? Это важное решение для всей нашей семьи, и нам нужно, чтобы он тоже был согласен. Мы ведь одна команда, верно?

Мальчик медленно кивнул. Его личико наконец расслабилось. Рассказав полюбившуюся сказку об отважном дельфинёнке, я дождалась, пока Мирей окончательно уснёт. Дождавшись, когда дыхание мальчика станет глубоким, я невесомо коснулась губами его лба.

В гостиной горел свет, Торин сидел за столом, низко склонившись над какими-то чертежами. Услышав мои шаги, он вздрогнул и резким, почти нервным движением сгреб бумаги в стопку, перевернув листы чистой стороной вверх.

Я не стала ходить вокруг да около.

— Мирей хочет называть меня мамой, — выпалила я, остановившись посреди комнаты.

Торин замер. Он медленно поднял на меня взгляд, и в его глазах отразилась сложная смесь вины и внутреннего конфликта.

— Ты не хочешь? — спросил он мягко, но сдержанно, при этом в глубине его глаз затаилась едва уловимая надежда, которую он изо всех сил старался скрыть. — Если тебе неловко из-за этого или ты чувствуешь давление, я могу сам ему всё объяснить.

Я покачала головой, чувствуя, как к горлу подступает ком.

— Не в этом дело, Торин. Мне самой вот только исполнилось двадцать один. У меня никогда не было мамы, я не знаю, каково это — чувствовать её тепло, заботу, любовь. Как я могу знать, что и как делать правильно? Я боюсь не справиться и всё испортить.

В его глазах промелькнула тень понимания. Он поднялся и подошёл ближе, притягивая в объятия, молчаливо выражая поддержку.

— Знаешь, — он едва заметно усмехнулся мне в макушку, — как «правильно» не знает никто. У любви нет инструкции, написанной на обороте. То, что ты сейчас боишься — это и есть признак того, что ты уже стала для него мамой в сердце. Маме не всё равно. А то, что у тебя её не было… возможно, именно поэтому ты дашь ему вдвое больше нежности, потому что знаешь цену её отсутствия.

Я прижалась к его груди, слушая мерный, успокаивающий ритм его сердца. Эти слова, сказанные негромким, уверенным голосом, понемногу вытесняли холодный липкий страх. Торин не пытался приукрасить реальность, он просто признавал её, и от этого становилось легче.

— Ты думаешь, я знал, как быть отцом? Я совершал ошибки каждый день, — продолжал он, и его голос вибрировал у меня над ухом низким, честным признанием. — Первое время я боялся даже дышать рядом с ним, чтобы не сломать это крошечное существо. Но когда он смотрит на тебя, он не ищет «правильную маму или папу» из книжек. Ему не нужны безупречные поступки или заученные фразы. Ему нужно то, как ты поправляешь ему одеяло, как смеёшься над его шутками и как поддерживаешь его начинания. Это и есть быть родителем, Ари — просто быть рядом, когда весь остальной мир рушится. Ты уже дала ему больше, чем думаешь. Ты дала ему веру в то, что его можно любить.

Я чувствовала, как его ладонь накрыла мою щеку, бережно стирая соленые дорожки слез. В этом жесте было столько же тихой силы, сколько и в его словах.

— Я не буду заставлять тебя брать на себя эту ношу, если ты не готова, — повторил он, и его голос зазвучал еще глубже, заполняя собой все пространство, между нами. — Но знай: если ты решишься, я буду рядом. Не за твоей спиной, а плечом к плечу. Мы будем ошибаться вместе, будем учиться каждый день. Ты не одна в этом страхе, Ари.

Я медленно кивнула, на мгновение провалившись в собственные мысли. Перед глазами вдруг пронеслась пугающая пустота: жизнь без взгляда маленького Мирея и без Торина, с его доброй улыбкой и мягким любящим взглядом. От одной мысли, что все это может исчезнуть, грудь сдавило острой, почти физической болью.

Я поняла, что вросла в них всей душой. Мирей стал моим ребенком задолго до этого разговора. Я полюбила их. Просто и бесповоротно. И если это чувство реально, то какая разница, каким словом или именем мальчик меня назовет? Если в его сердце я уже «мама», имею ли я право отнимать это у него только потому, что сама до смерти боюсь не соответствовать? Мой страх — ничто по сравнению с его надеждой.

Я подняла взгляд на Торина, чувствуя, как внутри разливается решимость.

— Думаю… — голос прозвучал уже тверже. — Я бы хотела стать для него самой лучшей мамой.

Он смотрел на меня так, будто видел впервые, и в этом взгляде медленно таяла вся его обычная сдержанность. Он прижал меня к себе, и я увидела, как дрогнули уголки его губ в слабой, облегченной улыбке.

— Он будет самым счастливым ребенком, — тихо ответил он, и в его глазах появились искры чего-то очень глубокого и личного.

Торин подался вперед, сокращая последнее расстояние, между нами. Его ладони, все еще покоившиеся на моих щеках, притянули меня ближе, и он коснулся моих губ поцелуем. Это не было похоже на яростное пламя Сайгриса; этот поцелуй был со вкусом тепла и обещания. Он был коротким, почти невесомым, как выдох облегчения, но в нем я почувствовала больше уверенности, чем в тысяче клятв.

Когда он отстранился, его лоб на мгновение прижался к моему. Я видела, как подрагивают его ресницы, и знала, что этот момент — точка невозврата для нас обоих. Мы стали чем-то единым, связанным не магией, а этим общим, хрупким и драгоценным решением.

И только сейчас, в этой наступившей тишине, я заметила, что в комнате не хватает еще одного человека. Я огляделась по сторонам, ища глазами того, кто обычно заполнял все пространство своим смехом.

— А где Ристан? — спросила я, нахмурившись.

Торин помрачнел, его взгляд снова упал на перевернутые чертежи.

— Он сказал, что вышел прогуляться, — ответил он хмуро. — Я заметил, что последние дни он как-то сам не свой, будто погружен в какие-то тяжелые мысли. Может… поговоришь с ним?

— Да, я тоже заметила, что с ним что-то не так, — отозвалась я, подарив Торину мимолетный поцелуй. — Пойду найду его.