27

Родерик

Он сам не знал, как вчера умудрился забыть в кабинете дежурного целителя корзинку, которую собрал к сегодняшнему занятию. Видимо, совсем не тем была занята голова. Родерик улыбнулся, сощурившись на солнце: «видимо» точно лишнее, он прекрасно знал, чем, а точнее кем, вчера были поглощены его мысли. Как и сегодня.

Правда, сейчас его беспокоили не утренние воспоминания, а необходимость смешать личные отношения и профессиональные интересы. Он всегда считал это недопустимым, поэтому вчера попросил Агнес осмотреть и вылечить Нори. И только сегодня сообразил, что «недопустимое» все же случится: ему вести последнюю пару у первого курса боевиков.

Так уж исторически сложилось — Родерик снова усмехнулся, потому что эта фраза означала «мы сами не знаем, как вышла этакая ерунда», — что основы первой помощи для боевиков обычно вел самый молодой преподаватель целительского факультета. Но в этот раз «самый молодой», отработав учебный год и каникулы, уволился за три дня до начала следующего. У всех остальных график оказался — или казался — слишком плотным, чтобы срочно втиснуть туда еще один курс. В самом деле: преподавание, научная деятельность и целительская практика, ведь целитель без практики просто теоретик.

Потому декан вызвал Родерика и заявил, что, если тот по-прежнему намеревается после диплома остаться на факультете, может начинать практиковаться в преподавании уже с послезавтрашнего дня. «Все равно этим балбесам с боевого в одно ухо влетает, из другого вылетает», — проворчал он.

Родерик намеревался и преподавать, и заниматься наукой. В конце концов, один его предок вписал свое имя в историю теории магии. Его собственные чаяния не были так честолюбивы, но боги любят шутить, уж он-то знал это как никто другой. Да что далеко ходить: если бы Родерик предвидел, что уже через час после визита к декану познакомится с девушкой, рядом с которой не сможет оставаться бесстрастным, придумал бы, как увильнуть от ультиматума, не задев самолюбия будущего начальника.

А сейчас что-то менять уже поздно. Хорошо хоть принимать зачет в конце семестра будет комиссия. Но все же лишний повод для волнений: если он окажется никудышным преподавателем, то опозорится не только перед парнями, но и перед Нори.

И будто мало ему было забот, у дверей кабинета поджидал неприятный сюрприз.

— Надо поговорить, — заявила Корделия прежде, чем он успел поздороваться.

Родерик полагал, что говорить им особо не о чем, разве что вдруг появилось что-то срочное, связанное с учебой. Но спорить не стал; открыл дверь в кабинет, жестом пропуская девушку вперед.

— Слушаю тебя, — сказал он, вытаскивая из шкафа корзину с подготовленными материалами.

Корделия молчала, сверля его взглядом. Родерик обернулся к ней, сделав бесстрастное лицо. Внутри зашевелилось глухое раздражение — он догадывался, о чем будет «разговор», и не собирался ни начинать его первым, ни оправдываться. Но если она хочет испытать его терпение, придется придумать что-то получше, чем молчание.

Подумав немного, он активировал купол тишины — кто знает, в каком направлении пойдет беседа, и мало ли кому понадобится дежурный целитель в самый ее разгар. Любые слухи в университете распространялись со скоростью лесного пожара.

— Стыдишься, что приходится со мной разговаривать? — тут же упрекнула Корделия.

— Забочусь о твоей репутации, — пожал он плечами. — Что скажет твой жених, если до него дойдет, что ты беседовала наедине с другим мужчиной?

— Не смей вспоминать о нем, — прошипела она. — Ты мизинца его не стоишь!

Родерик мог бы спросить, зачем тогда она ждала его у кабинета, но решил, что разумней будет промолчать. Мягкая и дружелюбная, когда все шло так, как ей хотелось, Корделия становилась просто невыносимой, если обнаруживала что-то идущее вразрез с ее желаниями. Была ли это отметка в табеле ниже той, что она ожидала, или кавалер, который, узнав, что некто посватался к ней и она размышляет, дать ли согласие, не стал падать к ее ногам с предложением руки и сердца. Мало того, заявил, что сам не может ничего подобного обещать ни сейчас, ни потом, понимает, как важно барышне замужество и дети, и потому им лучше на время отдалиться друг от друга, чтобы она могла спокойно подумать, прежде чем дать ответ.

Наверное, он сам виноват, что не оборвал с ней связь, когда понял, что ни к чему не обязывающий флирт стал для нее чем-то большим. Или когда ее перемены настроения, поначалу забавлявшие его, начали раздражать, а намеки на то, что он должен сделать ей предложение, становились все прозрачней. Родерик знал, что такое долг, но не считал, будто Корделия имеет право от него что-то требовать. В конце концов, он не сделал ничего, что могло бы бросить хоть малую тень на ее репутацию, не говоря о бесчестии.

Отмолчаться не получилось. Корделия не унималась:

— Я видела тебя утром! И знаю, чем ты занимался с этой девкой с боевого.

«Она не девка», — завертелось на языке, но и этого говорить не стоило. Так он не защитит Нори, а наоборот, даст повод облить ее грязью, а Корделии только того и надо. Да и вообще, его отношения с Нори сами по себе, а то, что когда-то было отношениями с Корделией, — само по себе, и ни там, ни там посторонним нет места.

— Ты знаешь, что у нее есть любовник, который ее бьет?

Любовник? У этой девочки, которая так трогательно краснела по поводу и без и не умела целоваться? Или притворялась, что не умела?

Прежде чем Родерик успел додумать эту мысль, в глазах потемнело. Он заставил себя разжать стиснувшиеся челюсти, натянул на лицо маску безразличия. Нори не дура, чтобы хвастаться перед едва знакомыми людьми своими любовными похождениями, значит, Корделия врет, чтобы заставить его ревновать.

И ей это удалось. Он вдохнул, выдохнул, мысленно перебирая неправильные глаголы на одном из диалектов Кефраса, пока алая пелена, застившая разум, не спала и он окончательно не вернул себе способность соображать. Возможно, Корделия даже не обманывает сознательно, а додумывает лишнее. Увидела в мыльне синяк в полживота и сделала выводы. Даже на боевом обычно такими не щеголяют.

Сам Родерик синяков не видел, но, не удержав любопытства, заглянул в записи Агнес и теперь не понимал, каким чудом не свернул барончику шею при личной встрече.

Но синяки синяками, а…

— Мои отношения с барышнями и их любовники, гипотетические и настоящие, касаются только меня и этих барышень, Корделия.

Он хотел сказать это мягко, но еще не остывшая ревность добавила в голос злости.

— Если это все, за чем ты приходила, пожалуйста, давай закончим разговор. Нам обоим нужно идти на занятия.

— Нет, не все!

У обычного человека пять чувств, у мага — шесть, однако появление Нори Родерик ощутил словно неведомым седьмым чувством. А может, просто заметил колебания воздуха, когда открылась дверь. Но прежде, чем он успел обернуться, Корделия обвила его шею руками и ткнулась губами в губы.

Лианор

— Я пойду… — пролепетала я, отворачиваясь и пытаясь обойти Алека, перегородившего дверь.

Становилось понятно, и почему Корделия на меня взъелась, и что нищенка у ворот Летнего сада была права. Бежать от него, пока не поздно.

— Стой! — рявкнул Родерик, да так, что я вздрогнула.

Алек отмер и задвинул меня за спину.

— Собаке своей приказывай, — процедил он.

— Милый, мы не договорили, — пропела Корделия.

Бежать. Я рванула по коридору — к счастью, пустому, — словно за мной гнались изначальные твари. Пространство, ярко освещенное магическими шарами, казалось подземельем, темным и душным. Перестало хватать воздуха.

Прочь отсюда! Туда, где солнце и день, туда, где среди людей придется держать лицо и улыбаться, что бы ни творилось у меня на душе.

Короткая возня за спиной, ругательство, вырвавшееся у Алека, топот, все ближе и ближе. Родерик обхватил меня поперек туловища, развернул, прижав к груди.

— Нори, погоди. Пожалуйста.

— Род, отпусти ее!

Родерик развернулся, все еще прижимая меня к телу, и я почувствовала себя пушинкой в его руках.

— Моя. Не отдам. — И незнакомые рокочущие нотки в его голосе пробежались мурашками у меня по хребту.

— Род… — В интонации Алека прорезалась сталь. — Отпусти.

Это была не просьба, а предупреждение: не послушаешься — пеняй на себя. Но объятья Родерика не ослабли ни на миг, и я четко поняла: не послушается, и плевать ему на Алека.

— Помоги Корделии уйти и дай нам с Лианор поговорить спокойно, — сказал он. — Или по крайней мере не лезь не в свои дела.

Я опомнилась.

— Пусти! Не о чем нам с тобой говорить!

Я попыталась рвануться, но Родерик прижимал меня к себе так крепко, что и пошевельнуться не получалось. Крепко и в то же время бережно. Эта неуместная мысль заставила меня рассмеяться, а следом рванулись слезы. Я прокусила губу, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, но и боль не помогла. Слезы лились из глаз, стояли в горле комом, мешая дышать. Хорошо, что никто не видит.

— Нори не хочет с тобой говорить. И я ее понимаю. Дай ей уйти, Род. Остынет — поговорите. Если она захочет.

Родерик погладил меня по волосам. Я не дернулась — все силы уходили на то, чтобы не разрыдаться. Настолько эти ласковые прикосновения не вязались с тем, что я видела минуту назад.

— Алек, ты прекрасно знаешь, что Корделия помолвлена с бароном Хардингом. Об этом писали в разделе светских новостей столичного вестника еще весной. Подшивка есть в библиотеке.

Кажется, эти слова предназначались на самом деле вовсе не Алеку. Только меня они не успокоили. Целовала-то она не барона. И не барон даже не попытался уклониться от этого поцелуя.

— Так жених не шкаф, подвинуть можно, — ухмыльнулся Алек. — К тому же у любой интересной женщины должен быть муж для дела и любовник для души.

— Наглец! Сразу видно, что боевик! — взвилась Корделия.

И когда только успела нас догнать!

— Нори. — Теперь голос Родерика звучал мягко, так мягко, словно гладил. Он чуть отстранился, приподняв рукой мой подбородок. Переменился в лице. — Кто?..

Как можно прорычать слово, в котором нет ни одного «р»? Нелепая мысль промелькнула и исчезла. Я вспомнила, как выгляжу — с синяком, распухшей половиной лица, теперь еще и с красными глазами и носом. Охнула и все-таки вывернулась, спрятав лицо в ладони.

— Не уходи от темы. Обидчику Лианор знатно навешала, и он извинился при всех. Но из-за синяков она не расстраивалась, — сказал Алек.

Еще как расстраивалась, просто тогда у меня получилось справиться с собой. А сейчас — нет.

Родерик выпустил меня. Колыхнулась магия, что-то сверкнуло так, что я увидела даже сквозь закрытые руками глаза. Ошарашенно выдохнул Алек. Отняв ладони от лица, я обнаружила сияющий овал, висящий в воздухе.

Родерик шагнул к Корделии, тоже удивленно застывшей. Подхватил под локоть. Девушка отмерла, попыталась вырваться, но Родерик, не обращая внимания на протесты, запихнул ее в свет, который тут же съежился до размеров булавочной головки и исчез.

— Тебе помочь так же, как Корделии, или сам уйдешь? — уже почти спокойным тоном поинтересовался Родерик.

Алек задумчиво посмотрел на меня, на него, и Родерик добавил:

— Это не твое дело, но все же напомню: мы с Корделией прекратили отношения весной, до того как было объявлено о ее помолвке. Насколько я знаю, не сплетничал об этом тогда только ленивый.

И опять эти слова явно предназначались не для Алека.

— Это правда? — поинтересовалась я, глядя на него.

— Правда, — ответил Алек. — Но это было весной, а сейчас осень. Помочь тебе уйти или поговоришь?

— Я… — Я судорожно вздохнула. Очень хотелось поверить.

Поверить этим рукам, что снова обхватили меня за талию, не желая отпускать. Стуку его сердца, который я ощущала спиной, прижимаясь к груди Родерика, и собственному сердцу, что снова понеслось вскачь.

— Понял. — Алек невесело усмехнулся. — Род, раз уж ты, оказывается, портальщик… Закинь меня к корпусу боевиков. Загляну к Рейту, наверняка он уже меня вызвал.

— Что-то случилось? — поинтересовался Родерик, потянувшись к магии.

— Сущая ерунда. Две драки, одна из которых в столовой при всем честном народе, и пропавший первокурсник. Конрад пропал, — кивнул он в ответ на мой ошарашенный взгляд. — С утра его никто не видел. Скорее всего загулял, но декан все равно потребует ответа от меня. И зачем я на это подписался вообще?

Он неподражаемо передернул плечами и шагнул в светящийся овал. Мы с Родериком остались наедине.

Родерик увлек меня за собой в кабинет, закрыл дверь и задвинул засов.

— Не бойся, — сказал он прежде, чем я успела в самом деле испугаться. — Просто чтобы нам не помешали.

И — странное дело, я поверила ему. Поверила, что если захочу уйти — открою засов в любой момент и Родерик не обидит меня. Глупо, сколько жутких историй начиналось с этого «поверила ему», — но я ничего не могла с собой поделать.