Глава 37

К тому времени, как я вернулась в университет, императорская чета, разумеется, уже уехала. Без их охраны парк выглядел пустым и безлюдным, хотя тут и там на скамейках по-прежнему сидели стайки студентов. Многих от ветра укрывали купола вроде тех, что ставил прошлым вечером Родерик. При этом воспоминании я одновременно зарделась и расплылась в улыбке. Что-то подсказывало мне, что узнай мама о вчерашнем вечере – пришла бы в ужас.

Значит, она не узнает, только и всего. Как не узнает про деньги барона, или что я успела побывать в тюрьме. Не все вещи следует рассказывать даже самым близким. А мне до конца вечера нужно выбросить из головы все, что не касается учебы.

Но когда я зашла в общежитие, вахтерша отдала мне два письма. Одно – просто свернутый лист бумаги, запечатанной магией. Отправителя я узнала сразу, не счесть, сколько таких записочек передавал мне Родерик. «Если у тебя найдется время сегодня вечером, буду рад». Конечно найдется!

Я тут же нацарапала записку и, поймав мальчишку-посыльного, отправила его к старосте целителей. Даром что голос разума напоминал – за уроки я сегодня еще не садилась, а задали не меньше чем обычно. Ничего, лягу спать позже, это всего одна ночь, а не через одну, как у близнецов.

Известие о повышении стипендии их обрадовало, конечно, но парни собирались доработать хотя бы до конца месяца. «Чтобы пустобрехом не выглядеть», – сказал Зак. Я не стала их отговаривать: Родерик прав, репутация создается годами, и парням действительно не стоило начинать с нарушенных договоренностей. Успеют наверстать до сессии, тем более что мои конспекты они переписывали старательно. И я наверстаю, даже если сегодня буду учиться не слишком усердно.

Я взяла в руки второе письмо, и внутри что-то противно сжалось. Печать со знакомым уже гербом семьи Вернон. Длинный узкий конверт, как тот, в котором он прислал мне чек. Что в этот раз? Что этому мерзавцу нужно от меня?

Внутри опять оказался чек, и при виде суммы я едва не села. Хватило бы оплатить матери жилье на год вперед, купить все нужное в дом, и весь этот год не заботиться о еде. Что на него нашло?

К чеку прилагалось письмо.

«Дорогая моя Лианор…»

– Я не твоя и не дорогая, – рыкнула я, забывшись, да так, что вахтерша подпрыгнула.

«Еще раз обдумав все то, что произошло между тобой и нашей семьей, я пришел к выводу: компенсация, назначенная законом, слишком невелика, чтобы возместить нанесенный ущерб полностью. Надеюсь, эта скромная сумма поможет загладить все возникшие шероховатости…»

Шероховатости? Это теперь так называется? Если бы Оливия не была дочкой министра, я бы сейчас торчала в тюрьме или тащилась на каторгу, скованная с десятком других каторжан, без разбора пола и возраста. Не говоря обо всем остальном.

«Но если ты сочтешь ее недостаточной, не стесняйся обратиться ко мне лично. Я готов полностью искупить причиненные тебе обиды».

Я смяла письмо в кулаке. Искупить… Выкупить! Как будто деньги действительно могут стереть тот страх и мерзкое чувство беспомощности. Как будто они разом уберут из памяти моей матери годы унижений и нищеты!

Но что на него нашло? Я разгладила письмо, перечитала снова.

«С надеждой на примирение, искренне твой Алдвин Вернон».

Вернувшийся посыльный отвлек меня, вручив еще одну записку от Родерика.

«Жду в нашей беседке».

Разулыбавшись, как дурочка, я сунула послание барона в карман кителя и помчалась в парк. Подходя к беседке, замедлила шаг и постаралась восстановить дыхание. Незачем ему знать, что я пробежала всю дорогу. Пригладила волосы, даром, что снова растреплются. И даже пискнуть не успела, когда Родерик сгреб меня в объятья и поцеловал.

Оторваться друг от друга удалось не сразу.

– Как твой совет? – спросила я. – В смысле, университетский.

Он улыбнулся.

– Как я и предполагал, пустая болтовня.

Кажется, все в самом деле прошло хорошо – Родерик выглядел спокойнее и мягче, будто расслабилась в нем та взведенная пружина, что заставляла его искрить.

– А у тебя как все прошло? – спросил он.

– Ты про аудиенцию? Или про маму?

Он сел сам, притянул меня к себе на колени.

– Про что хочешь рассказать.

Я задумалась. Секретов от Рика у меня не было, но пока я и сама не понимала, что и как. А между мной и матерью пока слишком много неловкости, и я не знала, сгладится ли она. Но я попробовала.

– Наверное, так и должно быть, – сказал он, выслушав. – Вы ведь совсем друг друга не знаете.

Я кивнула. Вспомнила еще кое-что.

– Вернон прислал еще один чек. Не понимаю, что на него нашло.

– Он что-то написал, кроме чека?

Может быть, в самом начале нашего знакомства я не услышала бы в его тоне ничего необычного – ничего, кроме легкого интереса. Но я успела довольно неплохо узнать Рика, и то, что послышалось в его голосе, мне совсем не понравилось.

Или я, разозленная письмом барона, опять выдумываю невесть что? Сколько раз уже было, что мысленно обвиняла Родерика во всяческих грехах, а потом всему находилось простое и понятное объяснение.

– Моя дорогая Лианор, – передразнила я. – Такое чувство, будто он подлизывается.

– Может, и подлизывается, – с деланым безразличием произнес Родерик.

Да что с ним такое? Только что был совершенно спокоен, а теперь руки, обнимавшие меня, напряглись.

– Подлизываются, когда что-то надо. Может, конечно, он хочет помириться, только зачем бы ему это? «Искренне твой», – передразнила я. – Как будто он знает.

Я брякнула наобум, но в следующий миг поняла, что это может многое объяснить. И псевдосердечный тон письма – при том, что в нашу последнюю встречу мы общались сухо и официально. И сам чек, и сумму в нем. Вот только…

Колени, на которых я сидела, стали жесткими и неудобными.

Я отстранилась, заглядывая Родерику в лицо.

– Рик?

– Он знает. – Родерик не стал отводить взгляда. – Я ему рассказал.

Я слетела с его колен, на несколько мгновений растеряв все слова. Только ошарашенно смотрела в лицо, на котором мешались вина и упрямство.

– Ты… ему… рассказал? Да я с этим…

Почему я чувствую себя униженной и беспомощной, словно я опять оказалась в тюрьме и надсмотрщик грозится «заглянуть между ног» если «буду ерепениться»?

– Да я бы с ним в одном лесу под куст не села! А ты…

– Ты уже взяла его деньги, – напомнил мне Родерик.

Щеки обожгло стыдом. Да. Я уже взяла его деньги, и после этого глупо говорить о гордости. Но…

– Я ни медяшки на себя не потратила! Только потому, что маме нужно было…

Меня замутило. Какая разница, на самом деле. Я все же продала свою гордость, и никому теперь ничего не объяснишь.

– Знаю, – кивнул Рик. – И знаю, что их не хватило. Ты взвалила на себя непосильную ношу…

– Ничего не непосильную! Я сама могу!…

– Сама ты и себя обеспечить не можешь! – взорвался он. – Не то что брать на себя ответственность за другого человека! Что ты будешь делать дальше? Что ты ей скажешь, когда пройдут месяцы, за которые ты заплатила? «Извини, мама, я больше не могу тебя содержать, возвращайся на улицу?»

– Придумаю что-нибудь! Это не повод лезть в мою жизнь!

– От моей помощи ты отказываешься. Значит, пусть твой отец…

– Он мне не отец!

Да, совсем недавно я думала, что не погнушалась бы приставить нож к горлу барона и потребовать денег на содержание матери. Но если бы пришлось поступить подобным образом – это было бы мое решение! Мое собственное, и унижение, которое я бы испытала тогда, стало бы следствием моего поступка. Моего, а не Родерика.

–…Вернет твоей матери хотя бы деньгами.

В его словах была доля разума, я и сама прекрасно понимала, что если затея с артефактами не удастся, я не смогу содержать мать. Даже если все пойдет гладко. Если она не заболеет вдруг – а вряд ли после стольких лет жизни на улице у нее железное здоровье. Если не случится еще десятка неожиданностей, которые потому и неожиданности, что заранее их не предугадаешь. Все равно стипендии не хватит.

Вот только… не деньги барона так расстроили меня. И не его попытка откупиться.

Меня мутило от унижения, словно я сидела и выпрашивала милостыню. Впрочем, дело было даже не в этом.

– Я верила тебе, Рик. Как себе самой верила. А ты пошел и просто… Просто…

Слов не хватало.

– Я не видел другого способа тебе помочь. – Он упрямо поджал губы.

В груди словно что-то оборвалось. Он не понял. Он считает, что сделал все правильно и значит…

– Я больше не могу тебе верить, Рик.

Хотела бы я заплакать, но слезы словно выжгло той болью, что загорелась внутри.

Я же с самого начала знала, что это когда-нибудь закончится. Но почему так, пресветлые боги, почему именно так?

Родерик переменился в лице. Словно мог прочесть мои мысли.

– Нори…

– А если нет доверия, то и любовь ничего не стоит. Сегодня ради моего блага ты разболтал мою тайну человеку, который мне противен. Что будет завтра? Договоришься с околоточным, чтобы он под каким-нибудь предлогом выставил мою мать из города, и мне не пришлось ее содержать?

– Успокойся. Пожалуйста.

Интересно, кого и когда в самом деле успокаивало слово «успокойся»? Меня так и вовсе понесло.

– Подкупишь преподавателей, чтобы мне было легче учиться?

Он в полмига оказался рядом, прижал меня к себе.

– Нори, я думал…

Но объятья, которые всегда были такими теплыми, сейчас показались мне оковами.

– Пусти! – Я рванулась, отчетливо понимая, что не смогу драться с ним, как я дралась бы с любым другим парнем. Да даже если и смогу – он сильнее. И пикнуть не успею – откроет портал и утащит… да хоть себе в квартиру, и не выпустит, пока не «успокоюсь».

Но Родерик отступил, уронив руки. Только смотрел так, что мне хотелось умереть на месте. Я бы отдала все на свете, чтобы не случилось последних пяти минут. Или чтобы я могла простить его.

Но кажется, даже в тюрьме мне не было так плохо. Полбеды, что он растоптал мою гордость, рассказав все барону. Куда хуже, что я теперь не смогу поверить ни его словам, ни объятьям, ни поцелуям…

Я выложила из кармана письмо барона и его чек.

– Верни Вернону. Передай, что я восемнадцать лет жила без него, проживу и дальше. Еще передай, что я верну ему долг, как только смогу. В крайнем случае, после диплома.

Я отвернула лацкан кителя, где с самого дня возвращения из тюрьмы была приколота брошь – его подарок.

– Нори… – прошептал Родерик.

Пальцы не слушались.

– Из этого бы все равно ничего не вышло. – Мой голос прозвучал на удивление спокойно. Наверное, так говорят поднятые мертвецы, которым уже все равно. – Сверчку нечего мечтать о звезде.

Я с самого начала это знала. С самого начала все предупреждали меня. Но так хотелось поверить, что хотя бы эти несколько месяцев до его диплома – мои…

– Ты не сверчок, а я не звезда, – упрямо проговорил он. – Вышло бы. И выйдет.

– Прости, Рик. – Я положила брошь поверх письма. – Я больше не могу тебе верить. Наверное, ты хотел как лучше, но… Прости.

Шаг назад, еще. Я понеслась в общежитие изо всех сил, словно боялась – Родерик настигнет меня, если я остановлюсь. Едва не выбила дверь, пролетела по лестнице. Сердце должно было колотиться в горле, но я не чувствовала его, словно в груди на его месте возник ледяной камень. Только воздуха не хватало, и горло жгло.

– Что случилось? – ахнула Оливия, повернувшись от учебника.

Я прислонилась спиной к двери.

– Извини, но я заберу артефакт с куполом. Его надо вернуть. И… – Я шагнула к шкафу, начала рыться внутри. Перья. Заготовки для артефактов. Что еще Родерик дарил мне? Что, попадись на глаза, напомнит о нем?

Да здесь все будет напоминать о нем! И, прежде всего, он сам – на каждой физухе.

Ничего. Это только до конца года. Потом он получит диплом и забудет меня. И я забуду его.

– Вы поссорились?

– Мы не ссорились.

Это было правдой. Мы не ссорились. Не кричали друг на друга, не били тарелки, или как там ссорятся нормальные люди.

Просто я больше не могу ему верить.

Оливия обняла меня. Она ничего не спрашивала, ничего не говорила, только гладила по голове. Я расплакалась – сама от себя не ожидала. Слезы просто хлынули потоком, а за ним рванулись слова.

Оливия усадила меня на кровать, снова обняв, а я все говорила и говорила, давясь не то слезами, не то словами. Про маму, которую я хотела бы любить, но чувствовала себя рядом чужой, про барона, оказавшимся моим отцом, и которого я могла только презирать, даже не ненавидеть. Про Родерика, который столько для меня сделал, а я не могу, не могу теперь его простить. Наверное, я просто не умею любить. Неспособна.

– Он правда так поступил? Правда рассказал барону, что ты его дочь, хотя ты не просила его об этом? – Оливия, кажется, была глубоко потрясена.

– Он так сказал.

– Я его убью, – выдохнула она. – Собственными руками.

– Ты понимаешь? – вскинулась я.

– Конечно. Плачь. – Она уложила меня в кровать, завернула в покрывало. – Станет легче.

Я плакала и плакала, а слезы все не кончались.

Легче не стало.