15

Мы свернули за угол, и я начала узнавать места.

— Здесь мы гуляли в тот день, когда познакомились?

Надо же, мне тогда казалось, что я не вижу никого и ничего, кроме нахального, но такого обаятельного парня. А оказывается, успела немного разглядеть город.

— Да, — улыбнулся Родерик. — Вон за тем поворотом начинается ограда летнего сада, а вон — кофейня, куда я все собираюсь тебя отвести, но не складывается.— Он снова улыбнулся. — Пожалуй, зайдем.

Он двинулся к двери под вывеской «Кофе и шоколад». Я замешкалась. Пахло из кондитерской соблазнительно — ванилью, шоколадом и кофе, один этот аромат можно было смаковать, как драгоценный напиток. Но совсем некстати вспомнилось, как мы бродили по летнему саду и чужие взгляды испортили мне настроение.

Я вздернула подбородок. Хватит! Если я боюсь зайти в кофейню, где меня никто не знает, с мужчиной, который способен защитить меня не на словах, а на деле — что я буду делать, оставшись одна в общежитии, где все видели, как меня уводила стража? Забьюсь в угол и начну сопли размазывать?

— Пойдем, — сказал Родерик. — А то чует мое сердце, ты найдешь причину снова увильнуть от приглашения на кофе.

— Я не увиливала! — возмутилась я. — Я не виновата, что отработка… — Осеклась, увидев его смеющийся взгляд. — Ты меня дразнишь?

— Немного. — Он рассмеялся. — А еще мне очень не хочется отпускать тебя, и я ищу повод задержаться по дороге.

Я залилась краской и шагнула вслед за ним.

Небольшое помещение, кажется, было забито полностью, столики стояли почти вплотную друг к другу. У дальней стены протянулся выскобленный добела прилавок, где стояло не меньше дюжины блюдец с разнообразными пирожными и печеньями — не иначе как для того, чтобы посетители могли оценить их, прежде чем заказывать. За спиной миловидной женщины, стоявшей за стойкой, грелся над углями чайник и виднелся жестяной ящик, над бортом которого высились медные горлышки сосудов для кофе.

Каким-то чудом Родерик умудрился высмотреть среди столиков единственный свободный и устремился к нему, увлекая меня за собой. Я не сопротивлялась. Внутри ароматы, казалось, можно резать ножом, и, хотя я была сыта, сейчас не отказалась бы от пирожного. Да что душой кривить — и если бы объелась, не отказалась бы.

Родерик пододвинул мне стул, помогая сесть за столик — совсем небольшой, только-только поместятся пара десертных тарелочек и чайных чашек.

— Что будешь?

Я растерянно улыбнулась.

— Не знаю…

— Тогда погоди.

Он отошел к прилавку, о чем-то негромко распорядился.

— Сейчас принесут, — сказал он, усаживаясь напротив.

Я обнаружила, что водрузила локти на стол вопреки всем правилам этикета.

Но прежде, чем смутилась и села прямо, Родерик тоже поставил локоть на столешницу, подперев щеку рукой, посмотрел на меня, и взгляд этот скользнул по коже, словно осязаемый. Щеки залило жаром, но я не смогла отвести глаз.

— Я подумал, как удачно вышло, что у тебя едва не украли сумку. — Низкий бархатный голос окутал меня теплом, смешался с ароматами ванили и кофе. — Вот так и начинаешь верить, что случайностей не бывает.

— Удачно. — Я облизнула внезапно пересохшие губы.

Не надо так на меня смотреть, а то я сама на тебя наброшусь и не посмотрю, что люди кругом!

Его взгляд потемнел, точно приклеившись к моим губам. Положение спасла подавальщица, поставив перед нами две одинаковые миниатюрные чашки и тарелочку с чем-то бело-розовым, невесомым.

— Меренга с клубничным соусом, — пояснил Родерик и улыбнулся так, будто он говорил о чем-то неприличном.

Я опустила ресницы.

— А тебе? — перед ним самим стояла только чашечка.

Он откинулся на спинку стула, взяв чашку в руки, глянул на меня поверх нее.

— Я не сластена.

Горечь кофе, сладость пирожного и неотрывный взгляд Родерика слились в невообразимую смесь, которая кружила голову не хуже бокала игристого. Да что со мной творится! Или после темноты и холода карцера, после того, как надежда почти оставила меня, каждое новое ощущение, каждое напоминание о том, что я жива и свободна, было слишком ярким, будоражило кровь? Или взгляд Родерика пьянил, будя запретные желания?

Какая жалость, что мы на людях, и остается только переглядываться! Какое счастье, что мы на людях и нельзя позволить себе даже взяться за руки!

— Еще? — поинтересовался он, когда я расправилась с пирожным.

Я покачала головой.

— Спасибо. Хорошего понемножку.

— А горького — не до слез, — улыбнулся он, вставая и пододвигая мой стул, хотя я прекрасно могла бы подняться сама. — Слез сегодня хватило, так что не грех и сдобрить вечер сладким.

— Хорошего тоже хватило.

В самом деле. Я узнала, что есть люди, которым я небезразлична. И Родерик сказал, что любит меня.

— И вечер еще не кончился, — продолжала я, оборачиваясь к нему на ступеньках.

Вечер в самом деле еще не кончился, хоть солнце и спряталось за крышами, и лучи его окрасили небо розовым. Жаль, в Летний сад уже не успеем — он закрывался с наступлением сумерек. Я бы хотела побывать там еще раз, больше не ежась под чужими взглядами. Тем более что осень скоро оборвет листья с деревьев, высушит травы, и сад погрузится в сон.

Я обернулась к Родерику сказать об этом. Одновременно шагнула, и, конечно, же, оступилась. Слетела с последней ступеньки.

Родерик оказался рядом в мгновение ока, подхватил, не давая упасть, прежде чем я едва не влетела в серую фигуру.

Нищенка, что сидела у ворот летнего сада, а теперь брела куда-то по улице, шарахнулсь от меня с невнятным ругательством.

— Простите, — повинилась я.

В самом деле, мне стоило бы смотреть, куда шагаю. Хотя — чего уж греха таить — смотреть на Родерика было куда приятнее.

Нищенка изумленно воззрилась на меня. В самом деле, прилично одетые барышни с кавалерами скорее бы скривили носик и буркнули, дескать, нечего под ногами путаться. А в следующий миг на лице ее отразилось что-то вроде суеверного ужаса, так что я даже снова оглянулась — может, у меня за плечом вырос призрак или еще что? Но рядом был только Родерик, державший на локте мою сумку.

Эта сумка, когда-то с нарядной вышивкой, а теперь потрепанная и латаная, удивительно не сочеталась с его нарядом, хоть и простым, но все же новым и очевидно дорогим. Да и с моим парадным мундиром тоже. Угораздило меня, отправляясь в тюрьму, натянуть именно его, не могла что-то более подходящее случаю надеть!

Родерик смерил нищенку взглядом, посмурнел. Тоже узнал? Хотя с чего бы, не его же она тогда пыталась предостеречь. Странно, что я ее запомнила, с тех пор столько всего случилось, хоть времени прошло совсем немного.

— Пойдем, — мотнул он головой. — Скоро закат, ворота закроют.

Я двинулась за ним.

— Не пошло впрок, значит, мое предсказание, — раздалось за спиной.

Я думала, что Родерик не обратит на это внимание — в конце концов, это всего лишь уличная нищенка, много чести ее слушать, но он остановился. Обернулся.

— «Беги от него?» Нехорошо твое предсказание.

Я охнула, схватившись ладонями за пылающие щеки. Он все слышал тогда?

— Подслушивать тоже нехорошо, ваше сиятельство, — ответила нищенка.

Родерик, кажется, на миг опешил от такой дерзости. А нищенка уже не смотрела на него, вглядывалась в меня, будто хотела разглядеть что-то, невидимое простым людям. Снова посмотрела на Родерика.

— И на свой счет принимать вам незачем. Вы же не из тех, чьих дочерей потом в холщовых сумках в приюты подкидывают, потому что отцу до нагулянных детей дела нет.

Я остолбенела.

— А если из таких, то на правду не обижаются.

Она нехорошо улыбнулась и зашагала прочь, оставив меня ошарашенно смотреть ей вслед.

Неужели она что-то знает?

Нет, наверное, я просто слышу то, что хотела бы услышать. «Беги, если не хочешь закончить так, как я,» — сказала она тогда. Видимо, был в ее жизни кто-то, после кого все полетело кувырком, как у несчастной Джейн. Как у десятков, если не сотен других девушек, поверивших в сказки о любви. А мы с Родериком слишком разные, вот она и обратила на нас внимание тогда. Попыталась помочь мне так, как ей казалось правильным.

И нечего придумывать себе всякие тайны.

Родерик дернул щекой, подхватил меня под локоть.

— Пойдем отсюда. Не стоило вообще с ней разговаривать. И извиняться не стоило, это она должна была смотреть, куда идет.

Я позволила ему увлечь себя, забыв даже о том, что ходить под руку не с родственником неприлично. Опомнившись, оглянулась, но нищенки уже и след простыл.

Какое-то время мы молчали. Родерик выпустил мой локоть. Шагал рядом и словно искрил недовольством, я чувствовала это, как чувствуется напряжение вокруг шаровой молнии на пальцах. Наверное, в другое время я бы попыталась сгладить это напряжение, перевести разговор, но сейчас была сама не своя.

Был ли намек в ее словах, или простое совпадение, которое я приняла за намек? Она узнала меня или сумку на локте Родерика?

— Ноги этой швали не будет больше у летнего сада, — рыкнул вдруг он. — Поговорю с околоточным…

— Нет! — вырвалось у меня.

В конце концов, это ее единственный способ заработать хоть на какое-то пропитание. И прогонять женщину из-за мимолетного раздражения одного «сиятельства» просто несправедливо. Закон не запрещает просить подаяние. И разговаривать с теми, кто выше сословием, тоже.

— Эта оборванка испортила тебе настроение. Второй раз. Возможно, не одной тебе — лично мне от одного ее вида тошно.

Настроение у меня в самом деле испортилось. Только не от слов нищенки.

— Что-то подобное я уже слышала. В свой адрес. Что от меня смердит и лучше бы мне держаться подальше от благородных взоров.

Родерик остановился.

— Ты ставишь меня на одну доску с Бенедиктом?

Под его взглядом у меня все внутри захолодело, и стало понятно, отчего шарахнулись стражники в тюрьме. Я бы и сама шарахнулась. Но вместо этого лишь распрямила плечи.

— Тебя? Нет, я сравниваю себя…

— С опустившейся оборванкой?

— А в чем между нами разница? В том, что мне повезло с даром? Или что у меня пока мордашка свежее, не поистаскалась еще? Так улетела бы на каторгу, это бы быстро…

Я осеклась, вспомнив, благодаря кому не оказалась на каторге.

Родерик остановился.

— Что толку во всем, что я… — Он осекся. — Сколько правды в твоих поцелуях, если пара слов какой-то нищенки, и ты смотришь на меня, как на врага?

Я проглотила горький комок, сморгнула слезы.

— Рик… Родерик, я помню все, что ты для меня сделал. И очень благодарна.

Он усмехнулся.

— Но? Должно быть «но», верно?

Горло перехватило от подкативших слез. Но если сказка о любви, в которую я поверила, была лишь сказкой, лучше узнать об этом сразу. До того, как я увязну по уши.

Хотя кого я обманываю — я уже увязла по уши.

— Я люблю тебя, Рик. Очень люблю. Но это не изменит того, что я простолюдинка. У нас говорят — не зарекайся от тюрьмы и от сумы. Из тюрьмы ты меня вытащил, но…

— Сумы не будет.

— Не перебивай, пожалуйста, я и так сейчас… — Я прокусила губу. — Если она недостойна того, чтобы ходить по одной улице с тобой, то и я тоже. Потому что нет моей заслуги в проявившейся магии. Или в том, что я тебе небезразлична.

— Есть, — негромко произнес Родерик. — Дело не в симпатичной мордашке.

Я замотала головой. Слова не давались, не слушались.

— Я могу вылезти из кожи, чтобы выучить этот ваш этикет, могу получить личное дворянство, но это не изменит того, что, когда мы встретились, я была лишь девчонкой в одежде с чужого плеча и в разбитых ботинках. И если однажды ты вспомнишь это…

Лучше закончить все это прямо сейчас, пока я помню все хорошее, что он для меня сделал. Пока от воспоминаний о его поцелуях горят щеки. Пока я не увидела пренебрежение в его взгляде.

— Я и не забывал, — пожал он плечами.

Я сникла.

— Подумаешь, что от одного вида тошно и захочешь припомнить мне…

Родерик притянул меня к себе, и я не смогла сопротивляться. Уткнулась носом в его рубашку. Ткань все еще пахла кофе и ванилью. И горькими травами, тем запахом, к которому я уже успела привыкнуть. Провел ладонью по волосам, потерся носом о мою макушку.

— Тихо, котенок. Я понял, о чем ты.