16

Родерик приподнял мой подбородок, заглядывая в глаза.

— Теперь попробуй и ты понять меня. В твой первый день в университете тебя оскорбили, потому что происхождением не вышла. Сегодня меня второй раз оскорбили ровно за то же самое. Происхождением не вышел, а значит мерзавец. Думаешь, мне приятней слышать об этом, чем было тебе?

А ведь и в самом деле. Получается, та нищенка сочла его мерзавцем вроде того, как там… из-за которого Джейн полезла в петлю — только потому, что Родерик родился в непростой семье.

Я покачала головой, не отрывая глаз от его лица. Гнев ушел из взгляда, осталась лишь какая-то затаенная горечь.

— Прости, я… Я такая глупая.

Он накрыл мои губы пальцами.

— Ты не глупая, Нори. У нас обоих был тяжелый день, и мы оба приняли на свой счет то, чего не следовало бы принимать. Я сорвался и наговорил несправедливых вещей в ответ на другие несправедливые вещи. А ты сделала из моих слов неверные выводы.

Он вытащил из кармана платок, стер слезы с моей щеки.

— Я не забывал и не забуду о твоем происхождении, потому что оно вместе с твоим воспитанием сделало из тебя ту, кто ты есть. И люблю я тебя всю, целиком, а не личико отдельно, а происхождение засунем в шкаф поглубже.

Я снова разревелась, теперь уже от счастья, и снова Родерику пришлось утирать мне слезы.

— Не плачь, тебе сегодня хватило поводов плакать, хватит. Давай сойдемся на том, что мы оба наговорили лишнего и забудем этот разговор.

Я закивала так, что едва голова не отвалилась.

— Пойдем? — улыбнулся он, разжимая объятья.

— Да. — Я залилась краской при мысли, что все прохожие видели, как мы обнимались.

Огляделась исподтишка, но улица была почти пустой, только вдалеке маячило несколько фигур, но как я не могла разглядеть их лиц, так и они меня, так что я успокоилась. Мы миновали еще квартал, в конце улицы показались ворота университета, и я не выдержала — вцепилась в ладонь Родерика.

— У тебя пальцы ледяные. Что случилось?

— Я боюсь, — призналась я. — Как я там покажусь после того, как меня увела стража?

Он взял мои ладони — в самом деле заледеневшие — в свои, подул, согревая, будто на морозе. Заглянул в глаза.

— Ты покажешься там с гордо поднятой головой.

— Но люди скажут…

— Плевать, что они скажут. К чистому грязь не липнет. Тебе не в чем себя упрекнуть.

Мне и утром не в чем было себя упрекнуть, но это никого не остановило.

— И ты не одна, и никогда не будешь одна. Я рядом. Оливия рядом. Алек беспокоился о тебе. И, думаю, не только он.

Я снова сморгнула слезы — да что такое, радоваться надо, а я опять реву.

— Выше нос, — улыбнулся Родерик. — И, кажется, тебя есть кому встретить.

Я снова посмотрела в сторону ворот, за которыми виднелись две одинаковые фигуры. Да неужели?

— Ну наконец-то, — завопил на всю улицу Зак. — Вернулась! Привет, рецидивистка!

Я лишилась дара речи. Родерик закашлялся.

— Что ты несешь? — Из-за столбика ворот показалась еще одна фигура. Алек.

— Брат хотел сказать, что все мы очень за тебя переживали, рады видеть, и еще больше рады, что справедливость восторжествовала, — сказал Зен, подпихивая в бок второго близнеца.

— Ну, да. — фыркнул тот. — Я и говорю — рецидивистка.

— Кажется, он хотел сказать «амнистированная», — почесал в затылке Алек.

Родерик снова закашлялся и пояснил:

— Амнистия — это освобождение от наказания тех, кто совершил преступление. Лианор отпустили с формулировкой «за отсутствие состава преступления». А «рецидивист» — это…

Алек застонал, возводя глаза к небу.

— До чего же ты редкостный зануда, даже странно, что боевой заканчивал. — проворчал Зен. — В любом случае, возвращение бойцового котенка надо отпраздновать, и мы уже сгоняли в ближайший трактир…

— Нет! — не сговариваясь, сказали одновременно я, Алек и Родерик.

— Я не пью, — извиняющимся тоном произнесла я. — Простите, парни.

— В другое время и в другом месте я бы сказал, что тебе нужно научиться пить, чтобы вчерашнее не повторилось, — медленно произнес Алек. — Но сегодня мне кажется, что хватит с тебя новых впечатлений.

Я кивнула. Насчет «научиться пить» тоже надо будет поговорить с госпожой Кассией — если она согласится со мной говорить, я ведь уже не в приюте. А если нет…

— Лианор! — окликнула меня Оливия.

Я обернулась. Соседка бежала по дорожки, подобрав юбки едва ли не до колен. Родерик изумленно присвистнул — я тоже оторопела, она всегда была ходячим воплощением достоинства, и чтобы настолько забыть о приличиях!

Оливия бросилась мне на шею.

— Я так волновалась! — Она заглянула мне в лицо. — Все хорошо? Отец рассказывал такие ужасы…

— Все хорошо, — улыбнулась я.

В самом деле, сейчас, среди друзей, все пережитое казалось лишь неприятностью. Конечно, вряд ли я это забуду, но и, уверена, являться в ночных кошмарах карцер мне не станет.

— Все хорошо благодаря вам. И извини, что подумала…

— Это ты извини, — перебила она меня. — Я побоялась, что, если дознаватель поймет, на чьей я стороне, сделает что-нибудь. Постарается вытрясти у тебя признание до того, как я успею поговорить с отцом.

Да уж, если бы меня сразу потащили в допросную, неизвестно, чего бы я там наговорила под плетями, а то и кнутом. Дралась я нередко, но не пороли меня никогда: госпожа Кассия считала физические наказания неприемлемыми и барон был с ней согласен.

— Идем! — Соседка подхватила меня под руку. — Тебе надо отдохнуть и прийти в себя. Жаль, ужин закончился, но я прихватила из дома кое-что…

— Я не голодна, спасибо.

При этих моих словах Алек помрачнел, но тут же снова улыбнулся.

— Но отдохнуть все равно надо. Тем более, что выходной заканчивается, а утреннюю физуху никто не отменял. Расходимся.

Разойтись, конечно же, сразу не получилось — половину пути мы прошли вместе. Если на меня и глазели, заметить мне это парни не дали, окружив нас кольцом. А я не стала специально выглядывать, кто и как на меня посмотрел. Правильно сказал Родерик — друзья не поверят сплетням, а до врагов мне и дела нет.

Наконец, парни отправились в одну сторону, мы с Оливией в другую. Теперь, когда широкие спины не закрывали мне обзор, стало видно, что на дорожках хватает любопытных глаз — казалось, половина университета выбралась на улицу на меня посмотреть. И когда только узнали, что я вернулась! Пришлось сделать вид, будто я так увлечена разговором с соседкой, что не замечаю ничего вокруг.

— Я вернула Корделии ее скелет, — сказала Оливия.

Я хихикнула, и подруга поспешно поправилась:

— То есть не ее, конечно, тот, что она принесла. И те рубахи, что она подарила. Извини, что распорядилась твоими вещами без тебя, но в подобных случаях… — Она покачала головой. — Честно говоря, я не припомню подобных случаев. Словом, разрывая дружеские и, тем более, романтические отношения принято возвращать все подарки, чтобы другая сторона не обвинила в корысти. Кроме увядших цветов и съеденных конфет, конечно.

Я фыркнула, представив, как могло бы выглядеть возвращение подаренных некогда цветов и съеденных конфет. В груди потеплело, когда я поняла, что Оливия так шутит, дабы приободрить меня.

— Ты все правильно сделала. — Я снова обняла ее. — Спасибо. Я бы наверняка швырнула те рубахи ей в лицо, и был бы еще один скандал. А так, глядишь, успокоюсь и смогу делать вид, что ее не замечаю.

Хорошо, что сегодня ужин уже прошел. А завтра будет новый день, в котором у меня, возможно, прибавится самообладания.

— «Скандал»… — Оливия покачала головой. — Скандал все равно разразится, и не надейся. Собственно, он уже разразился. Когда стало известно, что это Корделия подговорила Бенедикта…

— Кто бы сомневался, что это она. У него самого на такое ума бы не хватило, — буркнула я.

Оливия очень странно на меня посмотрела, но ничего не ответила. Она молчала, пока мы поднимались по лестнице общежития, когда шли по коридору. И только когда за нами затворилась дверь, выстроила купол тишины, накрыв всю комнату, и сказала:

— Есть те, кто сомневается. Сама она утверждает, будто это Родерик все подстроил, чтобы отомстить ей за то, что она предпочла другого.

Я задохнулась от возмущения.

— Да она просто… Это она мстит, что Родерик… — я осеклась. Обычно девчонки делятся своими любовными секретами, но я не хотела говорить о нем ни с кем. Моя любовь к нему — только моя и не касается никого.

— За то, что он предпочел тебя ей? — прямо спросила Оливия.

— Он говорит, что расстался с ней еще весной, до того, как узнал…

Оливия надолго замолчала.

— Знаешь, вдовствующая императрица говорит, что ее девиз: «Не оправдывайся и не жалуйся», — сказала она, наконец.

— Ты с ней знакома? — оторопела я.

— Несколько раз она удостоила меня беседы, — кивнула Оливия со спокойным достоинством. — Мне кажется, тебе бы очень подошло это правило. Не жаловаться ты умеешь. Осталось научиться не оправдываться.

— К чему ты это?

— Когда люди начинают оправдываться, они часто говорят лишнее. Как ты утром, начав оправдываться перед дознавателем, дала ему возможность прицепиться к словам и извратить их не в твою пользу.

Я помрачнела. Оливия пожала мое плечо, подбадривая.

— Я не обвиняю тебя и не говорю, что следовало бы вести себя по-другому — удивительно, что ты вообще смогла сохранить самообладание утром. И все же… Сейчас ты явно хотела бы оставить втайне то, что происходит между тобой и Родериком, но проговорилась, когда попыталась оправдать Родерика. Хотя он не нуждается в оправданиях.

Как это не нуждается, если из-за меня на него вылили эти нелепые обвинения? Но, с другой стороны, он ведь старше всех остальных и наверняка умеет за себя постоять? И поэтому я сказала другое:

— Какая там тайна, если он во всеуслышание называет меня своей девушкой? Просто… — Я вздохнула. — Оливия, ты моя подруга, и я очень благодарна тебе за все, что ты для меня сделала. Правда. Но есть вещи, о которых я не могу говорить ни с кем, даже с мамой, если бы она у меня была. Даже с госпожой Кассией…

— С душевным практиком можно говорить о чем угодно. Все сказанное останется между вами.

— Дело не в этом. Не в ней и не в тебе, не обижайся. Просто я знаю, что мне особо не на что надеяться, но не хочу услышать это от других.

И сладкой лжи я не хочу.

— Он богат и, скорее всего, знатен, хоть и твердит, будто у него нет титула.

— Титула у него действительно нет, — кивнула Оливия. — Но он потомственный дворянин.

— Вот… а все, на что могу я рассчитывать — личное дворянство через четыре года.

Но он выпускается в этом году. Поэтому пусть все идет как идет, я буду радоваться тому, что есть, и не думать о будущем.

— Я знаю, что едва ли он дождется… у мужчин есть потребности…

— Чушь, — перебила меня Оливия. — Потребности — это то, без чего нельзя жить. Вода, пища, воздух, сон. Без постельных радостей жить можно, значит, это не потребность. Это прихоть, в которой мужчины привыкли себе не отказывать, только и всего.

Я открыла рот, снова закрыла. Кажется, даже девочки в приюте, называвшие происходящее между мужчиной и женщиной грязными словами, не были настолько откровенны.

— Я же целитель, — улыбнулась подруга моему замешательству. — Хороша я буду, если начну краснеть и падать в обморок, увидев обнаженного мужчину. Слова тем более меня не смущают.

— А ты видела? — не удержалась от любопытства я, отчаянно стыдясь его.

Удивительно, но щеки Оливии порозовели.

— Труп в анатомичке сложно назвать мужчиной. Видела. Если очень любопытно, можешь посмотреть в моем атласе. Что же касается Родерика, он мой друг с детства, и поэтому я рада, что вы оба предпочитаете молчать о личном.